— Тогда выкладывай! — Денискин требовательно протянул руку.
— Чего? — не понял Сережка.
— Червонцы, ясно? Каждый вносит свой пай.
Сережка заколебался.
— Эх ты! — укоризненно сказал Денискин. — Вот видишь, как до денег, так в кусты. — И вдруг он перешел на полушепот. Ребята придвинулись к нему, обступив тесным кольцом. — Ладно, Сережку от пая мы освобождаем. Свои монеты он нам просто дает взаймы, а потом касса будет. В общем, Сережа, не горюй, деньги сполна получишь. Голосую. Против нет? А воздержавшихся? Ясно. Вот видишь, какая у нас демократия. Гони, Серега, монету.
— Ребята, а как же… я домой?.. — Сережка говорил растерянно, позабыв, как он пыжился еще минуту назад.
Все снова прыснули. Сережка замолчал.
— Эх ты, дурья голова, — сказал Денискин. — С тобой как с человеком, а тебе еще соску сосать.
И отвернулся.
Сережка облизал губы и хрипловатым шепотом проговорил:
— Хорошо, идем.
…В грязной забегаловке было почти пусто. Обычно наполненная многоголосым пьяным шумом, который то и дело с густыми клубами пара выплывал на улицу, эта тесная комнатушка сегодня выглядела особенно неприветливой. Ребята разместились у самого дальнего угла стойки, и Денискин уверенно потребовал у буфетчицы черного хлеба, соленых огурцов и пять пустых стаканов.
«Не даст, ни за что не даст», — испуганно подумал Сережка, но буфетчица поставила на стойку граненые стаканы и пошла выполнять заказ.
Денискин честно разделил принесенную бутылку водки на пять равных частей и, звонко чокнувшись со всеми, сказал многозначительно:
— За фарт!
Сережка никогда не думал, что так трудно заставить себя опрокинуть в рот эту прозрачную жидкость. Но, боясь новых насмешек, он зажмурил глаза и выпил все до дна. И вдруг лица ребят, потолок, буфетная стойка качнулись и поплыли перед глазами. Потом застыли опять на своих местах. Стало весело и жарко.
Тыча вилкой в ускользавший огурец, Сережка сказал хвастливо:
— Во! А ты говорил — не пью!..
Много позже Сережка с трудом припоминал, как Денискин что-то говорил ему на ухо и он ему что-то отвечал, как потом они все вместе о чем-то спорили, соглашались, опять спорили, как он лихо расплачивался дядиной пятеркой, уже не боясь ни буфетчицы, ни черта, ни дьявола…
А потом Сережка шел, не разбирая дороги, вслед за Денискиным. Первая хмельная волна прошла. Стало ясно все, что сейчас должно произойти. Ему хотелось остановиться и закричать: «Стойте!» Но он не остановился и не закричал.
«Что я делаю? Что я делаю?» — стучало в висках, и в ответ словно слышался ехидный голос Денискина: «Говорят, трус ты большой?»
«Я им покажу — трус! Кто трус? Я трус? Мы еще увидим, кто трус!» Сережка про себя с кем-то спорил, обижался, настаивал, убеждал, даже клялся и плакал, но все шел и шел — так долго, так далеко, будто на край света…
Улица кончилась. Дальше был пустырь с рытвинами и ямами.
Порывистый ветер, подымая снежную крупу, бил в лицо…
Возле большой мусорной груды, занесенной с наветренной стороны снегом, Денискин остановил свою команду. Все присели на корточки, и Сережка присел тоже. Борис — тот просто согнулся в три погибели. Его рост, который мог бы создать ему славу грозного волейболиста, был сейчас только помехой. Молчали. Присевший с краю Денискин вглядывался в темноту. Совсем ушедший в свое кургузое пальтецо Пузан тоже обшаривал местность глазами, покачиваясь из стороны в сторону. Над самым ухом Сережки тяжело сопел Заливин.
— Идут! — сказал тихо Денискин. — Пузан, у тебя готово? Все по местам. Как подойдем — Каланча налево, Генка направо, Сергей назад. Брать будем только я и Пузан. Ну, смотрите мне!..
Денискин грязно выругался. И, хотя говорил он вполголоса, в его интонации, ругани, во всем его облике была такая злоба, такая остервенелая сила, что Сережке стало страшно. Но он опять подумал: «Я не трус. Нет, я не трус!» — и стал следить за каждым движением Денискина, ожидая его приказаний.
— Повело! — скомандовал Денискин. — Все разом! Ну!..
Прижимаясь друг к другу, они вышли из своего убежища и преградили дорогу трем женщинам. Когда подошли вплотную, Сережка попытался разглядеть их лица, но в темноте не смог ничего увидеть.
— Назад, смотри назад! — прохрипел Пузан.
Сережка мгновенно повернулся и стал напряженно глядеть в сторону поселка, невольно вслушиваясь в каждый звук, в каждый шорох за своей спиной. Он слышал, как Денискин сказал:
— Деньги, часы, кольца, серьги — живо! И чтоб без шума! Кто пикнет — не встанет. Ясно?
На мгновение все стихло. Потом тоненький, дрожащий голосок произнес:
— Отдайте им все, девочки.
Опять стало тихо. Сережке хотелось обернуться, но, помня окрик Пузана, он не решался.
— Долго ты будешь копаться? — угрожающе спросил кого-то Денискин.
И ему ответил голос Пузана:
— Чего смотришь — рви с ухом!
Сережка чувствовал, как краска заливает ему лицо. «Неужели ему не стыдно? Ведь девчонки! Только бы скорей это кончилось, только бы кончилось!»
— Куда сверток-то тянешь — это ж дамские туфли?! — услыхал он резковатый женский голос.
— Отдай, Клава, пусть берут, — умоляюще отозвался тоненький голосок.
Тут снова вмешался Денискин:
— А ну бегом!.. Молитесь, что целы остались.
Мимо Сережки, быстро удаляясь, промелькнули три ссутулившиеся женские фигурки…
Подождав, пока они скроются из виду, ребята двинулись дальше. Сережка уныло смотрел под ноги, боясь взглянуть на ребят.
— На нищих напоролись, эх ты, начальство! — насмешливо процедил сквозь зубы Пузан.
— Молчи, гад! — ответил Денискин. — Кто знал…
Они ругались между собой, не обращая внимания на остальных.
Возле высокой заснеженной кучи мусора, похожей на ту, которая уже служила для них укрытием, все остановились.
Снова присели на корточки и стали ждать. На этот раз недолго. Опять скомандовал Денискин, все вышли из засады, и опять Сережка, уже без понукания Пузана, стал тревожно оглядываться по сторонам, страшась окружающей тьмы и в то же время надеясь на нее.
— Деньги, часы — быстро! — выпалил Денискин.
И тогда за своей спиной Сережка услышал дребезжащий, очень печальный голос:
— Что ты, сынок? Опомнись, сынок, откуда у старухи деньги?..
— Кому сказал — быстро! — повторил Денискин все так же неумолимо.
— Ребятки, что вы, ребятки, пожалейте… У меня двое сынов на фронте полегли, ребятки…
— Каланча, обыщи ее! — скомандовал Денискин.
— Ироды! Ироды проклятые, погодите, найдут на вас управу…
— Заткнись! — рявкнул Денискин. — Ножа захотела?!
— Отдай им! — раздался мальчишеский голос.
— Ничего, всех переловят, погодите. На подавись, прокля…
Женщина осеклась, тяжело охнула, застонала, а Денискин крикнул: «Бежим!» — и сорвался с места.
Сережка побежал вместе со всеми, увязая в рыхлом снегу, стараясь не отстать, подгоняемый доносившимся сзади пронзительным мальчишеским криком:
— Бабушка! Что с тобой?! Бабушка!
Сережка задыхался от бега, от волнения. Ему казалось, что за ними гонятся, что сейчас их поймают и все будет кончено. Страх гнал его вперед. Наконец он услышал шепот Денискина:
— Стой!
Они оказались на дороге. Это была неудобная, плохо мощенная дорога, машины шли по ней редко — шоферы предпочитали делать крюк и ехать в объезд.
Прячась от показавшейся в прорванных тучах луны, Денискин остановился возле какого-то сруба. Едва отдышавшись, Сережка спросил Денискина:
— Чего ты с той старухой сделал, а?
— Ты еще мне поговори — тогда узнаешь!
Перед глазами Сережки в тусклом свете блеснуло узкое лезвие финки. Блеснуло — и скрылось. Больше вопросов Сережка не задавал. Он встретился — близко-близко — со взглядом Заливина и прочел в нем то же, что испытывал сам, — страх.
Но, как ни страшен был Денискин, Сережка видел сейчас в нем единственную надежду на спасение, полагаясь на его опытность и ловкость.
