— В реальном бою, — сказал он в заключение, — не будет времени на долгие споры. Командир группы принимает решение, и все его выполняют. Если командир ошибся, то группа погибает. Если командир прав, то группа выполняет задачу и уходит. Поэтому главное, чему вы должны научиться, это быстро принимать правильные решения. Быстрота. Правильность. Без этого в тылу врага делать нечего.

Вечером Максим сидел у костра с Савельевым и несколькими инструкторами. Говорили о будущем. О том, что война неизбежна, что немцы будут наступать стремительно, что главная задача РДГ это затормозить это наступление любой ценой.

— Знаете, товарищ Егоров, — сказал вдруг Савельев, глядя в огонь, — я ведь в тридцать седьмом чуть под расстрел не попал. Сидел в камере, ждал приговора. А потом взяли и выпустили. Сказали: ошибка вышла. И вот теперь я здесь, учу людей. И думаю: может, не ошибка это была. Может, просто судьба дала мне шанс. И я должен его отработать.

— Мы все должны, — ответил Максим. — Каждый на своём месте. Вы здесь. Я там, на заводах и в штабах. И если каждый из нас сделает свою работу хорошо, у нас будет шанс выстоять.

— Выстоим? — спросил Савельев.

— Должны, — твёрдо сказал Максим. — Другого выхода нет.

Через месяц подготовка первой группы была завершена. Тридцать человек, пять РДГ по семь бойцов в каждой были готовы к действиям. Они прошли курс стрельбы, минно-взрывного дела, радиосвязи, ориентирования на местности. Они научились стрелять парным выстрелом, закладывать фугасы, уходить от преследования. Они знали свои районы действий, те самые леса и болота Западной Белоруссии, где через несколько месяцев им предстояло встретить врага.

Но Максим понимал, что пять групп это капля в море. Нужны были сотни таких групп. И он продолжал настаивать на расширении программы. К концу ноября Берия подписал приказ о формировании ещё десяти учебных центров в западных округах. Общее число РДГ должно было достигнуть ста к весне 1941 года.

Параллельно шла подготовка более крупных отрядов: «миномётных групп», как их называли в документах. Эти отряды насчитывали по пятьдесят человек и вооружались лёгкими 50-мм и 82-мм миномётами. Тактика их действий была ещё проще, чем у малых групп: выдвинуться к позициям противника, дать несколько залпов и немедленно отойти. Никакого затяжного боя. Никаких попыток удержать позицию. Удар и в лес.

Подготовка миномётчиков шла в том же учебном центре, но по отдельной программе. Их учили быстро разворачивать миномёт, наводить его по азимуту, рассчитывать дальность, корректировать огонь. Учили работать в лесу, где каждый выстрел демаскирует позицию и где после залпа нужно немедленно менять место. Учили скрытно подбираться к цели, используя складки местности, и так же скрытно уходить.

Максим приезжал в центр каждые две недели. Он проверял, как идёт подготовка, вносил коррективы в программу, добивался дополнительного снабжения. Козырев, оставшийся в Минске, взял на себя связь с наркоматом и оформление бумаг. Вдвоём они работали почти без отдыха, но результат того стоил.

Однажды вечером, когда Максим вернулся из очередной поездки в учебный центр, Козырев встретил его в гостинице с необычным выражением лица.

— Что случилось? — спросил Максим.

— Ничего плохого, — ответил майор. — Просто пришла телеграмма из Москвы. Берия утвердил твой план полностью. Сто РДГ и двадцать миномётных групп. Срок подготовки май сорок первого. Поздравляю.

Максим взял телеграмму, прочитал. Внутри разливалось странное чувство: смесь удовлетворения и тревоги. Сто групп по семь человек это семьсот бойцов. Двадцать миномётных групп по пятьдесят это ещё тысяча. Тысяча семьсот человек, которые уйдут в леса и будут сражаться в тылу врага. Сколько из них вернётся? Половина? Меньше?

Он сложил телеграмму и убрал в карман.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь у нас есть ещё один козырь. И мы должны использовать его по максимуму.

— Когда начнём развёртывание? — спросил Козырев.

— Сразу после Нового года. К маю все группы должны быть на местах: с оружием, с рациями, с тайниками. Чтобы в первый день войны они уже знали, куда идти и что делать.

Козырев кивнул. Он понимал, что это значит. Это значит, что война для этих людей начнётся не 22 июня. Она начнётся раньше, в тот момент, когда они уйдут в леса и растворятся в темноте, ожидая своего часа. И этот час приближался с каждым днём.

Ноябрь 1940 года

Максим вернулся в Минск поздним вечером, когда город уже накрыли ранние ноябрьские сумерки. По стеклам штабного автомобиля хлестал мокрый снег, перемешанный с дождём, и дворники едва справлялись с потоками воды. Он провёл в учебном центре под Борисовом почти неделю: проверял, как идёт подготовка первых разведывательно-диверсионных групп, вносил коррективы в программу, добивался дополнительных поставок патронов и взрывчатки. Результатами он был доволен, но усталость накопилась такая, что даже короткая дорога до гостиницы казалась испытанием.

Козырев ждал его в вестибюле. По лицу майора Максим сразу понял: что-то случилось.

— Что? — спросил он, стряхивая снег с шинели.

— Разговор есть. Пойдём в номер.

В номере Козырев плотно закрыл дверь, проверил, нет ли кого в коридоре, и только потом достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги.

— Читай.

Максим развернул лист. Это была копия донесения, отправленного из штаба Западного округа в Москву, в наркомат обороны. Гриф «Для служебного пользования». Адресат был заместитель наркома, фамилия которого Максиму ничего не говорила.

«…считаю своим долгом доложить, что деятельность технического консультанта Егорова М. С. на территории вверенного мне округа выходит далеко за рамки его полномочий. Товарищ Егоров, не имея военного образования и строевого опыта, систематически вмешивается в вопросы тактики, стратегии и управления войсками, внося смуту в ряды командного состава. Его предложения, подаваемые как единственно верные, противоречат утверждённым уставам и подрывают авторитет командиров, прошедших Испанию, Халхин-Гол и финскую кампанию. Особую тревогу вызывает его практика прямых докладов в Москву через голову командования округа, что создаёт атмосферу недоверия и подозрительности…»

Дальше шли конкретные примеры: эпизоды августовских и сентябрьских учений, штабных игр, даже недавнее совещание по инженерным заграждениям, поданные в таком свете, словно Максим не помогал, а вредил. Фамилия отправителя отсутствовала, но она и не требовалась. Авторство угадывалось по стилю, по аргументам, по самому набору претензий.

— Павлов, — произнёс Максим, опуская лист.

— Он, — подтвердил Козырев. — Мой человек в шифровальном отделе перехватил. Донесение ушло вчера вечером, но копию я снял. Оригинал уже в Москве.

— Кому адресовано?

— Замнаркома Кулику. Ты его не знаешь, но это старый приятель Павлова, ещё по Испании. И он, мягко говоря, не в восторге от всего нового. Танки, связь, РПГ для него это всё баловство. Он артиллерист старой школы, считает, что пушки на конной тяге до сих пор решают всё.

Максим опустился на стул, не снимая шинели. Снег на плечах уже растаял, оставив тёмные влажные пятна на сукне. Он чувствовал странную смесь гнева и усталости. Гнев потому что Павлов действовал подло, исподтишка, не решаясь на открытый конфликт. Усталость потому что вся эта ситуация была до боли предсказуема.

— Я знал, что этим кончится, — произнёс он наконец. — С того самого момента, как Жуков направил рапорт через его голову. Павлов не простил. И не простит.

— Что будешь делать?

— Пока точно ничего. Ответить прямо это значит признать, что я читал его донесение. А я не должен был его читать. Это, кстати, твоего человека подставляет. Как ты вообще сумел снять копию?

Козырев усмехнулся.

— У меня свои методы. Парень в шифровальном отделе служит ещё с тридцать шестого. Он помнит, кто тогда сажал невиновных, а кто вытаскивал. И он на правильной стороне. Но это неважно. Важно то, что Павлов начал против тебя кампанию. И это только первый залп. Если это донесение попадёт на стол Сталину в неудачный момент…