— Я знаю, — перебил Максим. — Поэтому нужно, чтобы о нём узнал Жуков. И как можно скорее.

Он подошёл к телефону, но Козырев остановил его.

— Не отсюда. Линия прослушивается. У Павлова есть свои люди на узле связи. Пойдём в город.

Они вышли из гостиницы. Снегопад усилился, и улицы Минска превратились в белую пустыню, по которой изредка проползали автомобили с цепями на колёсах. Козырев привёл Максима в небольшое здание на окраине, это был местный узел связи НКВД, о существовании которого не знали даже штабные офицеры. Здесь, в подвальном помещении, за стальной дверью, стояла аппаратура закрытой связи.

Дежурный военнослужащий с петлицами госбезопасности, молча соединил их с Москвой. Через несколько минут в трубке послышался голос Жукова, такрй далёкий, искажённый помехами, но узнаваемый.

— Егоров? Что случилось? Почему не через штабную линию?

— Не могу, товарищ генерал армии. Павлов начал против меня кампанию. В Москву ушло донесение за подписью командующего округом или кого-то из его ближнего круга. Меня обвиняют во вмешательстве не в свои дела и подрыве авторитета командования.

В трубке повисла пауза. Потом Жуков произнёс медленно, раздельно, словно взвешивая каждое слово:

— Я этого ждал. Павлов не дурак, но он слишком горд. Твой доклад после августовских учений, мой рапорт, сентябрьский разгром, всё это ударило по нему больно. Он ищет, на ком сорвать злость. И ты получается самая удобная мишень.

— Что мне делать?

— Ничего. Не отвечай, не оправдывайся, не вступай в открытый конфликт. Если ты начнёшь воевать с Павловым публично, это будет выглядеть как склока двух чиновников. А Москва склок не любит. Твоё дело это работать. Восстанавливай линию, готовь РДГ, делай то, что делаешь. Я прикрою тебя с московской стороны.

— А донесение?

— Донесение ляжет под сукно. У меня достаточно влияния, чтобы нейтрализовать Кулика. Но запомни, Егоров: Павлов это не последний человек в армии. За ним стоят люди, которые считают, что войну выигрывают шашкой и тачанкой, а не танками и связью. Они будут сопротивляться всему новому, что ты предлагаешь. И действовать они будут не в открытую, а вот так: тихо, исподтишка. Поэтому будь осторожен. Очень осторожен.

— Я понял, товарищ генерал армии.

— Тогда работай. И не дёргайся. Конец связи.

Максим положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно. Козырев, стоявший у двери, вопросительно поднял бровь.

— Жуков прикроет. Но он предупредил: Павлов это только верхушка. За ним целая система. И эта система будет сопротивляться.

— Это мы уже поняли, — мрачно ответил Козырев. — Вопрос в другом: как далеко они готовы зайти?

Максим не ответил. Он знал, как далеко могут зайти люди, чья репутация и карьера поставлены под угрозу. Знал по собственной судьбе: арест, лагерь, допросы. И понимал, что Павлов, если его прижмут, способен на многое.

Следующие дни прошли в напряжённом ожидании. Максим продолжал работу: мотался на объекты «Рубежа», проверял ход восстановления дотов, проводил совещания с инженерами. Но теперь он постоянно чувствовал на себе чей-то взгляд. Не враждебный, нет, скорее, оценивающий. Словно кто-то наблюдал за каждым его шагом и делал выводы.

Однажды, возвращаясь с Полоцкого укрепрайона, он заметил, что за его машиной следует чёрная машина без опознавательных знаков. Козырев, сидевший за рулём, тоже это заметил.

— Хвост, — коротко сказал он.

— Вижу. Павлов?

— Или его люди. А может, и не его.

— Что значит «не его»?

— В округе хватает особистов, которые никому не подчиняются, кроме Москвы. Возможно, это проверка, не по приказу Павлова, а по линии НКВД. Ты слишком заметная фигура, Егоров. Рано или поздно тобой должны были заинтересоваться.

Машина следовала за ними до самого Минска, но у въезда в город свернула в сторону и исчезла в переулках. Максим не знал, что это было: предупреждение, наблюдение или просто совпадение. Но осадок остался.

На следующий день Павлов вызвал его на совещание. Официально для обсуждения хода работ по программе «Рубеж». Фактически, Максим понимал это сразу, для демонстрации силы.

В кабинете командующего собрались почти все начальники служб: Климовских, начальник артиллерии, начальник связи, начальник инженерной службы. Копец отсутствовал, он был в Москве, на совещании в Главном управлении ВВС. Павлов сидел во главе стола, и вид у него был такой, словно он только что выиграл важное сражение.

— Товарищи, — начал он, не глядя на Максима, — я получил ряд запросов из Москвы относительно нашей деятельности. Некоторых товарищей интересует, почему мы тратим столько ресурсов на восстановление старых укреплений, в то время как новая линия обороны требует первоочередного внимания. Я хочу услышать ваше мнение.

Это был явный выпад. Максим понял: Павлов пытается выставить его инициативы как нечто сомнительное, возможно, даже вредное. И он делает это не прямо, а чужими руками, через «запросы из Москвы», которых, возможно, и не было.

— Разрешите? — Максим поднялся, не дожидаясь приглашения. — Программа «Рубеж» утверждена лично товарищем Жуковым и согласована с наркоматом обороны. Все ресурсы, выделяемые на её реализацию, идут по отдельной статье и не затрагивают строительство новой линии. Если у кого-то в Москве есть вопросы, я готов предоставить полную отчётность.

Павлов холодно посмотрел на него.

— Отчётность — это хорошо, товарищ Егоров. Но есть ещё такой фактор, как боевой дух. Когда войска видят, что мы восстанавливаем старые позиции, а не строим новые, это может быть воспринято как неверие в нашу способность удержать границу. А неверие порождает пораженческие настроения.

— Пораженческие настроения порождает не восстановление старых позиций, а отсутствие любых позиций вообще, — спокойно ответил Максим. — Если у нас не будет второй линии обороны и первая будет прорвана, а она будет прорвана, потому что ни одна линия не держится вечно, — войска окажутся в чистом поле. Вот тогда пораженческие настроения станут реальностью.

— Вы говорите так, словно уверены, что первая линия будет прорвана, — вставил начальник артиллерии, немолодой генерал с седыми усами. — Это что же, товарищ Егоров, вы не верите в мощь Красной Армии?

— Я верю в мощь Красной Армии, товарищ генерал. Но я также верю в благоразумие. Даже самая мощная армия должна иметь запасной план на случай, если что-то пойдёт не так. Это не пораженчество. Это предусмотрительность.

В кабинете повисла тишина. Павлов смотрел на Максима с плохо скрываемой неприязнью, но возразить ему было нечего. Программа «Рубеж» действительно была утверждена на самом верху, и оспаривать её в лоб значило идти против Жукова, а возможно, и против Сталина.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Продолжайте работу. Но я прошу вас, товарищ Егоров, впредь согласовывать все свои инициативы со штабом округа. Мы должны работать вместе, а не параллельно.

Максим кивнул. Он понимал, что это пустая формальность: Павлов не собирался с ним сотрудничать, а он не собирался спрашивать разрешения на то, что считал необходимым. Но ритуал был соблюдён. Внешние приличия сохранены. Война продолжалась, тихая, невидимая, но от этого не менее ожесточённая.

Вечером он сидел в своём номере и перебирал бумаги. Козырев, устроившись на подоконнике, курил и смотрел на заснеженную улицу.

— Знаешь, что мне непонятно? — произнёс вдруг Максим. — Почему они сопротивляются? Ведь всё, что я предлагаю, — это не мои выдумки. Это опыт реальных войн. Немцы воюют именно так, как мы моделировали на учениях. И они будут воевать так же здесь. Почему нужно обязательно дождаться катастрофы, чтобы начать что-то менять?

— Потому что перемены это страшно, — ответил Козырев, не оборачиваясь. — Любая перемена ставит под вопрос всё, что было сделано раньше. Если признать, что старая тактика не работает, значит, признать, что те, кто её создавал, ошибались. А это удар по репутации, по карьере, по самолюбию. Никто не хочет признавать свои ошибки, особенно генералы. Им проще списать всё на происки врагов или на некомпетентность какого-то выскочки-инженера.