Жуков подошёл к нему.

— Рискованный ход, Егоров. Но, кажется, сработало. Двадцать второе июня. Ты действительно выбрал эту дату из-за солнцестояния?

— Из-за солнцестояния, товарищ генерал армии, — ответил Максим, глядя ему прямо в глаза. — Самый длинный день. Самая короткая ночь. Лучшее время для учений. И лучшее время для нападения, если кто-то такое задумает.

Жуков посмотрел на него долгим взглядом, но ничего не сказал. То ли поверил, то ли сделал вид, что поверил. В конце концов, какая разница? Главное, что директива будет подписана. Главное, что армия встретит врага во всеоружии.

Они вышли из Кремля в весенние сумерки. Над Москвой зажигались первые звёзды. Максим вдохнул прохладный апрельский воздух и впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на надежду. Впереди были ещё два месяца. Два месяца на то, чтобы завершить подготовку, закончить начатое, расставить последние фигуры на доске. А потом начнётся игра, та самая страшная игра в истории. И он должен быть готов к ней.

— Знаешь, Егоров, — произнёс вдруг Жуков, — а ведь с тебя станется. Солнцестояние. Самая короткая ночь. Красиво придумал.

— Старался, товарищ генерал армии, — ответил Максим.

Они сели в машину и поехали в Генштаб. Впереди была долгая ночь. Нужно было писать директиву.

Май 1941 года

В Генштаб вернулись глубокой ночью. Москва давно спала, и только окна наркомата обороны на улице Фрунзе горели ярким светом, здесь, казалось, вообще не знали, что такое ночь. Жуков, не снимая шинели, прошёл в свой кабинет и бросил на стол папку с пометками, сделанными на совещании у Сталина.

— Работаем, Егоров. Директива должна быть готова к утру.

Максим кивнул и сел за приставной стол. Козырев, который ждал их в приёмной, принёс чай: крепкий, почти чёрный и остался в углу кабинета. Он понимал, что сейчас начнётся та работа, ради которой они, собственно, и прожили последние пять лет.

Жуков достал чистый лист бумаги с грифом «Совершенно секретно. Особой важности» и начал писать. Он писал быстро, крупным, размашистым почерком, иногда останавливаясь, чтобы уточнить формулировку у Максима.

— Заголовок: «Директива Военным советам Ленинградского, Прибалтийского особого, Западного особого, Киевского особого и Одесского военных округов». Номер первый. Дата сегодняшняя.

— Номер первый это правильно, — заметил Максим. — Пусть знают, что это не рядовая бумага.

Жуков продолжал писать. В комнате было тихо, только скрипело перо да тикали часы на стене.

'В связи с проведением общевойсковых учений, назначенных на 22 июня 1941 года, приказываю:

1. Войскам всех приграничных округов с 1 июня 1941 года приступить к поэтапному приведению в состояние повышенной боевой готовности. Мероприятия проводить скрытно, под видом плановых учений и лагерных сборов.

2. Авиацию рассредоточить по полевым аэродромам. Самолёты на основных аэродромах укрыть в капонирах. Организовать круглосуточное дежурство истребительных эскадрилий. Установить зенитные пулемёты и орудия на позиции согласно плану прикрытия.

3. Склады боеприпасов, горючего и продовольствия, находящиеся ближе 50 километров от государственной границы, немедленно эвакуировать в тыловые районы. Рассредоточить запасы по нескольким хранилищам.

4. Части и соединения, дислоцированные в непосредственной близости от границы, отвести на рубежи, предусмотренные планами оборонительной операции. Занять подготовленные позиции, включая объекты укреплённых районов.

5. Противотанковые бригады и мобильные резервы выдвинуть на угрожаемые направления. Быть в готовности к немедленному выдвижению по сигналу.

6. Разведывательно-диверсионным группам занять исходные районы. Связь с ними через командующих округами.

7. Командующим округами лично проверить готовность войск. О выполнении докладывать в Генеральный штаб ежедневно, начиная с 1 июня.

8. Войскам не поддаваться на провокации. Огонь открывать только в случае явного нападения противника. Государственную границу не нарушать'.

Жуков отложил перо и перечитал написанное.

— Ну, Егоров, что скажешь?

Максим взял лист и внимательно изучил текст. Всё было именно так, как они обсуждали на совещании: никакого упреждающего удара, никаких движений, которые могли бы быть восприняты как подготовка к агрессии. Но за этими сухими, казёнными формулировками скрывалась полная боевая готовность. Войска будут на позициях. Авиация не останется на земле. Склады не достанутся врагу. Линия Сталина встретит противника огнём.

— Хорошо, товарищ генерал армии. Только один момент: пункт о разведывательно-диверсионных группах. Может, не стоит упоминать их в директиве? Это слишком секретно.

— Ты прав. — Жуков взял перо и вычеркнул шестой пункт. — РДГ получим отдельный приказ, по линии НКВД. Остальное оставляем.

Он переписал директиву набело и вызвал начальника шифровального отдела.

— Зашифровать и разослать во все приграничные округа. Немедленно. Исполнение под личную ответственность командующих.

— Есть, товарищ генерал армии.

Когда офицер вышел, Жуков откинулся на спинку кресла и впервые за эту ночь позволил себе короткую передышку.

— Ну вот, Егоров. Теперь только ждать. И проверять.

— Проверять это да, — согласился Максим. — Я бы на вашем месте не слишком доверял докладам с мест. Павлов, например, может написать, что всё готово, а на деле…

— Знаю, — перебил Жуков. — Поэтому ты поедешь в Западный округ. Не сейчас, а ближе к середине июня. Посмотришь, как они выполняют директиву. А пока работаем здесь. У нас есть ещё месяц.

Месяц. Всего один месяц.

Первые дни мая ушли на то, чтобы директива дошла до округов и начала исполняться. Реакция была разной. Командующий Киевским округом генерал-полковник Кирпонос, старый соратник Жукова, воспринял приказ без возражений и немедленно начал развёртывание. Из Ленинградского округа также докладывали, что всё идёт по плану. Прибалтийский округ рапортовал, что приступил к исполнению, но просил уточнить некоторые пункты и Жуков лично ответил на запросы, потребовав неукоснительного выполнения.

А вот из Минска ответ пришёл с задержкой. Павлов сообщал, что «приступил к выполнению директивы», но при этом запрашивал дополнительные разъяснения: можно ли отложить эвакуацию складов до завершения посевной, стоит ли выводить войска из казарм, если это может вызвать панику среди гражданского населения, и так далее. Жуков, читая эту телеграмму, мрачнел на глазах.

— Опять тянет, — произнёс он, протягивая бланк Максиму. — Всё ему не так. Посевная, паника… Как будто не понимает, что через месяц здесь будет война.

— Понимает, — ответил Максим. — Просто не хочет признавать. Боится, что если всё сделать, как вы приказали, а войны не случится, его обвинят в паникёрстве. А если случится, но он не успеет, то обвинят в неготовности. Он выбрал средний путь: делает вид, что выполняет, а на деле все саботирует.

— Ничего. Я его заставлю. — Жуков взял трубку и связался с Минском по закрытой линии. Разговор был коротким и жёстким.

— Павлов, это Жуков. Директиву номер один вы получили? Почему до сих пор не доложили о полном исполнении? Что значит «посевная»? Вы что, не понимаете, что через месяц может начаться война? Выполнять немедленно! Лично проверить каждый пункт! Доклад завтра к двенадцати ноль-ноль. Всё.

Он бросил трубку и повернулся к Максиму.

— Поедешь в Минск пятнадцатого июня. Раньше нельзя, нужно, чтобы они успели хоть что-то сделать. Поедешь и проверишь лично. Если Павлов опять саботирует, то доложишь мне. Будем принимать меры.

— Понял, товарищ генерал армии.

Следующие недели прошли в напряжённой работе. Максим почти каждый день бывал в разных округах, там, куда можно было долететь за несколько часов. Он проверял аэродромы, склады, позиции противотанковых бригад. В Киевском округе, у Кирпоноса, работа кипела: самолёты были рассредоточены, склады отодвинуты, доты на старой границе заняты гарнизонами. В Ленинградском, то же самое. А вот в Западном округе, судя по докладам, дело шло со скрипом. Павлов выполнял приказы, но без рвения, словно делал одолжение. Максим понимал, что предстоящая поездка в Минск будет нелёгкой.