— Телеграмма из Красноярска. От Кошкина.

Максим взял бланк. Кошкин писал коротко: «ЗСУ готово тридцать машин. Отгружены. РПГ план перевыполнен. Танки по графику. Ждём». И в конце приписка от Натальи: «Дети здоровы. Скучаем. Возвращайся».

Максим перечитал приписку дважды. Потом аккуратно сложил телеграмму и убрал в портфель.

— Скоро, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Скоро всё закончится. Так или иначе.

Козырев ничего не ответил. Он понимал: «скоро» это двадцать второе июня. День, который изменит всё.

Наступил июнь. Погода стояла тёплая, солнечная, прямо идеальная для наступления. В Генштабе не гасили свет даже днём: работали все отделы, все управления. Жуков требовал сводок, звонил в округа, отдавал последние приказы. Максим готовился к поездке в Минск, пятнадцатого июня он должен был выехать в Западный округ, чтобы лично проверить, как Павлов выполнил директиву.

Но перед этим, десятого июня, Жуков собрал ещё одно, последнее перед войной, совещание руководящего состава. На этот раз были приглашены командующие всех приграничных округов, лично, а не по телеграфу. Они съехались в Москву: Кирпонос, Кузнецов из Прибалтики, Тюленев из Московского, и, конечно, Павлов.

Павлов выглядел скверно. Он похудел, под глазами залегли тени. Максим знал, что командующий Западным округом всё-таки выполнил большую часть приказов, нехотя, со скрипом, но выполнил. Авиация была рассредоточена, склады отодвинуты, доты заняты. И всё же в его движениях чувствовалась какая-то обречённость, словно он понимал, что надвигается буря, но не знал, как от неё укрыться.

Жуков провёл совещание жёстко, по-военному. Он заслушал доклады командующих, задал десятки вопросов, выявил слабые места. Особенно досталось Павлову, Жуков буквально вытягивал из него каждую цифру, каждую позицию.

— Почему в Белостокском выступе до сих пор не закончено оборудование капониров? Почему три склада ГСМ всё ещё находятся в тридцати километрах от границы? Почему мобильные отряды заграждения не выдвинуты на исходные позиции?

Павлов отвечал сбивчиво, ссылался на нехватку материалов, на плохую погоду, на что-то ещё. Жуков слушал, мрачнея.

— Товарищ Павлов, — произнёс он наконец, — я предупреждаю вас в последний раз. До двадцать второго июня осталось меньше двух недель. Если к этому сроку вверенный вам округ не будет полностью готов к отражению удара согласно учениям, то я поставлю вопрос о вашем соответствии занимаемой должности. Вам ясно?

— Так точно, товарищ генерал армии, — глухо ответил Павлов.

После совещания Максим подошёл к нему. Впервые за долгое время он не чувствовал к этому человеку ни злости, ни раздражения. Только что-то похожее на жалость.

— Дмитрий Григорьевич, — сказал он негромко, — у вас ещё есть время. Почти две недели. Если вы сделаете всё, что приказано, округ выстоит. Я знаю это. Вы можете спасти тысячи жизней.

Павлов посмотрел на него и в его взгляде на мгновение промелькнуло что-то, чего Максим никогда раньше не видел. Не гордость, не обида, не враждебность. Скорее была усталость.

— Вы думаете, Егоров, я не понимаю? — произнёс он тихо. — Я всё понимаю. Но я уже ничего не могу изменить. Слишком поздно.

Он повернулся и вышел. Максим смотрел ему вслед и думал: может быть, в этой реальности Павлов избежит расстрела? Может быть, линия Сталина устоит, и командующий Западным округом получит шанс искупить свои ошибки? Или нет? История любит повторяться. Но иногда,только иногда, её можно изменить.

Четырнадцатого июня Максим сел в поезд Москва — Минск. Впереди была последняя инспекция. Последняя проверка перед бурей. А потом будет двадцать второе июня. День, который решит всё.

15–22 июня 1941 года

Поезд Москва — Минск прибыл на станцию ранним утром пятнадцатого июня. Максим стоял у окна вагона, глядя, как в предрассветной дымке проступают очертания привокзальных построек, тоже самая водокачка, те же самые пакгаузы. За те месяцы, что он здесь не был, Минск почти не изменился внешне: те же улицы, те же дома, те же люди. Но воздух стал другим. В нём появилось что-то новое, едва уловимое, но отчётливое, как запах беды.

Козырев, стоявший рядом, поправил портупею и глухо заметил:

— Ну вот, опять Минск. Какой раз уже за год. Как думаешь, теперь надолго?

— Не знаю, — честно ответил Максим. — Может, на несколько дней. Может, на дольше. Всё зависит от того, что мы здесь увидим и как будут развиваться события.

На перроне их встречал снова капитан Горемыкин, всё такой же исполнительный, но теперь и он выглядел иначе. Под глазами залегли тени, движения стали резче, в голосе появилась непривычная напряжённость. Он предложил сразу поехать в штаб к командующему округом. Максим кивнул, но в штаб сразу не поехал. Вместо этого он как всегда приказал развернуть машину и ехать на ближайший аэродром. Все как всегда, Максиму необходимо все увидеть своими глазами.

— Успеем ещё в штаб, — сказал он Козыреву. — Сначала посмотрим, как Павлов выполнил приказы о рассредоточении авиации.

Аэродром номер три встретил их гулом моторов. На взлётной полосе прогревали двигатели два истребителя, судя по всему, дежурное звено. Самолёты были рассредоточены: часть стояла в капонирах, часть на запасных полевых площадках, замаскированных сетями. Максим отметил, что прогресс по сравнению с апрелем налицо. Но всё же несколько машин всё ещё стояли открыто, и склад горючего не был обвалован до конца. Он записал замечания и двинулся дальше.

К полудню они всеже добрались до штаба округа. Павлов принял их в своём кабинете: холодно, официально, но без прежней враждебности. В его взгляде теперь читалось что-то иное, не страх, но понимание. Он знал, что времени почти нет. И он знал, что Егоров здесь не для того, чтобы искать виноватых, а для того, чтобы помочь.

— Докладывайте, товарищ Егоров. Что вы намерены инспектировать на этот раз?

— Всё, товарищ генерал-полковник, — спокойно ответил Максим. — Аэродромы, склады, позиции дотов, противотанковые бригады, мобильные резервы. У меня на всё всего шесть дней. Двадцать первого июня я должен быть в штабе для подведения итогов.

Павлов помолчал, потом кивнул.

— Инспектируйте. Мои люди получили приказ оказывать вам полное содействие.

Максим был удивлён. Раньше Павлов цедил разрешения сквозь зубы. Теперь было «полное содействие». Видимо, последний разговор с Жуковым возымел действие.

Следующие три дня слились в один бесконечный марафон. Максим и Козырев, меняя машины и шофёров, объезжали аэродромы, склады, позиции. Везде картина была разной. Где-то работа была выполнена на совесть: самолёты рассредоточены, склады отодвинуты, доты вооружены и укомплектованы. Где-то были недоделки. На одном из полевых аэродромов Максим обнаружил, что капониры отрыты только наполовину. На складе горючего цистерны не замаскированы. В противотанковой бригаде не хватает боекомплекта для РПГ.

— Почему? — спрашивал он у командиров, и те виновато пожимали плечами: кто-то ссылался на нехватку материалов, кто-то на то, что не успели, кто-то просто не понимал, зачем всё это нужно.

— Затем, что через несколько дней здесь может начаться война, — резко отвечал Максим. — И от того, замаскированы ли ваши цистерны, зависит, взлетят они на воздух или нет. Выполнять приказ. Немедленно.

Он сам проверял каждое дотошное замечание, заставлял переделывать, звонил в штаб и требовал материалы. К концу третьего дня он валился с ног от усталости, но останавливаться было нельзя.

Восемнадцатого июня, во время осмотра одного из опорных пунктов Минского укрепрайона, Максим неожиданно столкнулся с Павловым. Командующий округом лично приехал проверить, как идут работы, и, видимо, не ожидал увидеть здесь Егорова. Несколько секунд они стояли молча, глядя друг на друга. Потом Павлов произнёс:

— Ну что, Егоров, нашли ещё недостатки?