Февраль — март 1941 года

Идея родилась неожиданно, как это часто бывает с по-настоящему важными идеями. Максим сидел в своём кабинете в здании Генштаба, перебирая сводки о ходе работ на линии Сталина, когда взгляд его упал на донесение из Минского укрепрайона. Командир одного из артиллерийских полукапониров докладывал, что во время учебной тревоги расчёт зенитного пулемёта ДШК не сумел вовремя занять позицию: людей подвела усталость после суточной смены, а сама установка, смонтированная на крыше дота, обледенела и требовала очистки.

Максим отложил донесение и задумался. ПВО линии Сталина держалось на зенитных пулемётах ДШК, нескольких батареях 85-миллиметровых пушек и истребительной авиации, которая должна была прикрывать укрепрайоны с воздуха. Но что будет, если авиация не успеет подняться? Что будет, если немецкие пикировщики прорвутся сквозь зенитный огонь и начнут утюжить доты бомбами? Стационарные зенитные батареи хороши, но они уязвимы. Их нельзя быстро перебросить на угрожаемое направление. Их нельзя спрятать после первого же залпа. А мобильной зенитной установки, способной сопровождать танковые колонны и пехоту, у армии не было.

Он вспомнил «Шилку». ЗСУ-23–4 это по истине легендарная самоходная зенитная установка, которая в его времени появилась значительно позже и стала грозой для низколетящих самолётов и вертолётов. Максим даже вспомнил, как в своё время ходил на рыбалку именно на эту речку, в честь которой названа эта грозная установка. Четыре ствола, скорострельность три тысячи выстрелов в минуту, радиолокационный комплекс. Конечно, повторить её в условиях 1941 года невозможно, уж слишком сложна электроника, слишком несовершенны технологии. Но ведь можно создать нечто подобное. Не с радаром, а с оптическим прицелом. Не с микросхемами, а с механикой. Зенитную самоходку на базе Т-34, вооружённую четырьмя автоматическими пушками калибра 23 миллиметра. Пусть без радиолокации, пусть с ручным наведением, но зато мобильную, бронированную, способную идти в боевых порядках танков и прикрывать их от атак с воздуха.

Он открыл ящик стола и достал личное дело, которое ему передали из наркомата ещё в январе. Николай Александрович Астров, был ведущий конструктор ОКБ-40, создатель лёгких танков Т-40 и Т-60. Талантливый инженер, виртуоз компоновки. Сейчас он работал в Москве, но Максим знал его историю: в октябре 1941-го, когда немцы подойдут к столице, Астрова вместе с его КБ эвакуируют в Горький, где он продолжит работу. А что, если эвакуировать его уже сейчас, но не в Горький, а в Красноярск, на готовый завод, где есть всё необходимое для быстрой разработки и запуска в серию?

Максим взял телефонную трубку и набрал номер приёмной Жукова.

— Георгий Константинович, есть идея. Мне нужен человек. Конструктор Астров. И разрешение на его перевод в Красноярск. Срочно.

Жуков, как обычно, не задавал лишних вопросов.

— Если это поможет делу, то забирай. Оформляй документы.

Через два дня Максим уже входил в конструкторское бюро на окраине Москвы, где работал Астров. Конструктор оказался невысоким, сутуловатым человеком лет сорока, с умными, чуть усталыми глазами и руками, испачканными чернилами. Узнав, кто перед ним, он заметно оживился.

— Наслышан о вас, товарищ Егоров. Говорят, вы чудеса творите.

— Чудеса творят инженеры, — ответил Максим, пожимая ему руку. — А я только даю им работу. Есть серьёзный разговор, Николай Александрович. О зенитной самоходной установке.

Он развернул перед Астровым эскиз, который набросал накануне. Идея была дерзкой: взять шасси Т-34, снять башню, установить на её место открытую бронированную рубку с четырёхствольной зенитной установкой. Автоматические 23-миллиметровые пушки: авиационные ВЯ-23, разработанные Волковым и Ярцевым. Скорострельность каждой до шестисот выстрелов в минуту, суммарно две с половиной тысячи. Этого хватит, чтобы превратить любой низколетящий самолёт в решето.

Астров склонился над эскизом. Минуту молчал, потом поднял глаза.

— Это реально. Трудно, но реально. ВЯ-23 уже производят серийно. Шасси Т-34 отработано. Главная проблема это компоновка. Четыре пушки с ленточным питанием, боекомплект хотя бы в пятьсот снарядов на ствол, система охлаждения стволов, прицел. Всё это нужно уместить в ограниченном объёме, да ещё так, чтобы установка могла стрелять на ходу.

— И прицел?

— Прицел будет оптический, коллиматорный. Для стрельбы по низколетящим целям вполне хватит хорошей оптики. Я знаю, где взять подходящий прицел, на Мытищинском заводе делают авиационные коллиматоры. Можно адаптировать.

— Тогда по рукам. — Максим протянул руку. — Вы переводитесь в Красноярск. Там у нас завод, там у нас база. В Москве делать это долго, а времени нет.

Астров помедлил, потом крепко пожал руку.

— Согласен. Когда выезжаем?

— Через три дня. Собирайте людей, только тех, кто вам нужен. Документы я оформлю.

Поезд Москва — Красноярск отходил от Ярославского вокзала ранним утром. В вагоне, предоставленном наркоматом, разместились трое: Максим, Астров и Козырев. С ними ехали чертёжные доски, рулоны ватмана, готовальни, справочники и всё, что могло понадобиться для работы в дороге. Максим специально попросил выделить отдельное купе, чтобы можно было работать без помех.

Поезд тронулся, и за окном поплыли подмосковные леса, ещё укрытые снегом. Максим разложил на столике чистый лист ватмана и достал карандаш.

— Начнём, Николай Александрович.

Они работали всю неделю, которую поезд шёл до Красноярска. Астров оказался не просто талантливым конструктором, он был гением компоновки. Он видел будущую машину целиком, в объёме, во всех деталях.

— Шасси Т-34 оставляем без изменений, — говорил он, быстро набрасывая схему. — Двигатель, трансмиссия, ходовая часть, всё это серийное. Это снизит стоимость и упростит производство. Башню снимаем. Вместо неё ставим рубку: открытую сверху, но с бронированными бортами. Толщина брони будет пятнадцать миллиметров. Против пуль и осколков достаточно.

— Почему открытую? — спросил Козырев, заглядывая в чертёж.

— Потому что стволы нужно охлаждать, — пояснил Астров. — При стрельбе очередями они раскаляются. Если закрыть рубку, через пять минут там будет печка. А открытая конструкция даёт естественное охлаждение. Кроме того, у наводчика должен быть круговой обзор.

Он продолжал чертить. Четыре пушки ВЯ-23 размещались в едином блоке: две сверху, две снизу. Питание было ленточное, из патронных коробов, расположенных по бокам рубки. Каждая лента была на сто двадцать снарядов. Снаряды были осколочно-фугасные и бронебойно-зажигательные, вперемешку.

— Скорострельность каждой пушки примерно шестьсот выстрелов в минуту, — продолжал Астров. — Но если стрелять непрерывно, стволы перегреются и пойдут «плевки». Поэтому вводим ограничитель, очередь не более двух секунд на ствол. За это время вылетает двадцать снарядов. Суммарно всего восемьдесят снарядов за двухсекундную очередь. Этого достаточно, чтобы сбить любой самолёт.

— А перезарядка? — спросил Максим.

— Короба меняются вручную. Расчёт четыре человека: командир-наводчик, два заряжающих и механик-водитель. Замена короба примерно тридцать секунд. За бой можно отстрелять полный боекомплект за пять-шесть очередей.

На третий день пути они добрались до прицела. Астров предложил использовать коллиматорный прицел от авиационной пушки, такие уже выпускались серийно.

— Для стрельбы по наземным целям ставим обычный телескопический прицел, — добавил он. — Мало ли, вдруг пехота противника или лёгкая бронетехника. Четыре ствола калибра двадцать три миллиметра с бронебойными снарядами это серьёзный аргумент.

Максим слушал, делал пометки, иногда вносил свои предложения. Козырев, не будучи инженером, взял на себя организационные вопросы: где взять пушки, как доставить, сколько времени займёт изготовление опытного образца. Получалось, что при круглосуточной работе опытный образец можно собрать за две-три недели.