Двадцать восьмого декабря на совещание прибыл Сталин. Он появился неожиданно, без предупреждения, и занял место в президиуме. В зале мгновенно воцарилась тишина. Сталин не выступал, он слушал. Его присутствие словно наэлектризовало атмосферу. Каждый выступающий теперь чувствовал на себе тяжёлый взгляд Верховного и взвешивал каждое слово.

Двадцать девятого декабря слово взял сам Сталин. Его речь была короткой, но каждая фраза падала в зал, как гиря на весы.

— Товарищи, — начал он негромко, и все подались вперёд, чтобы не пропустить ни слова, — мы выслушали много докладов. Много споров. Одни говорят, что армия готова. Другие говорят, что не готова. Истина, как всегда, посередине. Но я хочу сказать вот что. Война с Германией неизбежна. Вопрос только в том, когда она начнётся. Товарищ Молотов и товарищ Берия докладывают мне, что Гитлер пока не готов к большой войне на Востоке. Возможно, у нас есть год. Возможно, меньше. Мы должны использовать это время с максимальной пользой.

Он сделал паузу.

— Я поддерживаю предложения товарища Жукова о пересмотре системы боевой подготовки и внедрении новой техники. Считаю необходимым усилить Генеральный штаб. И я принял решение о кадровых перестановках.

В зале стало тихо, как в склепе.

— Генерал армии Мерецков освобождается от должности начальника Генерального штаба и назначается командующим войсками Ленинградского военного округа. Начальником Генерального штаба назначается генерал армии Жуков.

По залу прокатилась волна, нет не шума, но какого-то коллективного выдоха. Кто-то одобрительно кивал, кто-то сидел с каменным лицом. Павлов, сидевший через несколько рядов от Максима, смотрел прямо перед собой, и лицо его было бесстрастным, как у статуи. Но Максим заметил, как сильно командующий Западным округом, сжимал подлокотники кресла.

— Командующий Западным особым военным округом генерал-полковник Павлов, — продолжил Сталин, и Павлов едва заметно вздрогнул, — остаётся на своём посту. Однако ему надлежит в кратчайшие сроки устранить недостатки, выявленные в ходе учений. Контроль за исполнением возлагаю лично на начальника Генерального штаба.

Это был компромисс. Павлов сохранял должность, но попадал под прямой и недвусмысленный надзор Жукова. Максим понимал: Сталин не хочет снимать Павлова сейчас, чтобы не создавать нестабильность. Но предупреждение прозвучало более чем ясно.

Тридцатого декабря совещание завершилось. Участники разъезжались по своим округам, увозя с собой новые директивы, новые указания и Максим надеялся, что новое понимание того, что война будет не такой, как они привыкли думать. Жуков, получив новое назначение, немедленно приступил к работе: его первый приказ в должности начальника Генштаба касался рассредоточения авиации и маскировки аэродромов. Тот самый приказ, о котором Максим просил ещё в сентябре.

Вечером тридцатого декабря Жуков вызвал Максима в свой новый кабинет, теперь уже кабинет начальника Генерального штаба. Это было просторное помещение с картами на стенах и массивным дубовым столом. Жуков выглядел уставшим, но довольным.

— Егоров, я хочу, чтобы ты остался в Москве, — сказал он без предисловий. — Неофициально. Никаких приказов, никаких записей в личном деле. Просто останься. Мне нужен человек, который понимает технику, понимает тактику и не боится говорить правду. Ты доказал, что ты такой человек. Ты нужен мне здесь.

Максим задумался. Он понимал, что это предложение означает разрыв с прежней жизнью. Завод в Красноярске: его детище, его команда останется без него. Но заводом теперь руководил Кошкин, и тот справлялся. А здесь, в Москве, решалась судьба всей армии.

— Я согласен, товарищ генерал армии, — ответил он. — Но у меня есть одно условие.

— Какое?

— Моя семья. Они в Красноярске. Я не видел их с конца октября. Я хочу, чтобы они были рядом. Хотя бы на Новый год.

Жуков улыбнулся: скупо, одними уголками губ, но всё же улыбнулся.

— Это я могу устроить. Звони им. Пусть приезжают. Встретишь здесь.

Максим полностью исполнил указание Жукова

И она приехала.

Тридцать первого декабря, когда последнее заседание совещания затянулось до позднего вечера, Максим получил записку от Козырева: «Встретил твоих. Ждём в гостинице „Москва“. Успевай к полуночи». Козырев не присутствовал на совещании так как его не приглашали, он был всего лишь майором, — но именно ему Максим поручил встретить Наталью с детьми на вокзале. То что он доверить только Козыреву.

Совещание закончилось в десять вечера. Максим, не задерживаясь ни на минуту, выскочил из наркомата и на служебной машине погнал на всех скоростях, что очень редкая удача в Москве. Через полчаса он уже вбегал в вестибюль гостиницы «Москва», где на диване сидели уставшие, но счастливые Наталья, Лариса и Ванятка. Рядом стоял Козырев, все с неизменной папиросой и двумя бутылками шампанского, которые он каким-то чудом раздобыл в предновогодней Москве.

— Папа! — Лариса бросилась к нему первой. Ванятка, как более взрослый, подошёл степенно, но тоже не удержался и обнял отца.

Наталья поднялась с дивана. Глаза её блестели.

— Ты всё-таки вырвался, — сказала она.

— Вырвался. — Максим обнял её, чувствуя, как уходит напряжение последних недель. — С наступающим, Наташа.

Номер, который им выделил Жуков, оказался небольшим, но уютным: две комнаты, стол, несколько стульев, диван. Козырев помог накрыть на стол: консервы, хлеб, колбаса, мандарины, всё, что удалось найти в Москве в последний день года. Шампанское поставили в центр. Ванятка тут же начал расспрашивать отца о танках, Лариса о том, будет ли ёлка. Максим отвечал, смеялся, гладил детей по головам, и на какое-то время забыл обо всём: о линии Сталина, о Павлове, о немецких дивизиях у границы.

За несколько минут до полуночи они включили радио. Из динамика донёсся знакомый голос диктора, читавшего новогоднее обращение. Потом был бой кремлёвских курантов. Первый удар, второй, третий… Двенадцатый удар возвестил о наступлении нового, 1941 года.

— С Новым годом! — хором сказали все.

Максим поднял кружку с шампанским, так как бокалов не нашлось и посмотрел на своих близких. Наталья, усталая, но счастливая. Лариса, уже клюющая носом, но упрямо не желающая идти спать. Ванятка, который по-взрослому чокнулся с отцом и Козыревым. И сам Козырев, верный друг и помощник, который всегда был рядом.

— За победу, — тихо сказал Максим.

— За победу, — повторили все.

Он пил шампанское и думал о том, что этот год станет решающим. Год, когда всё должно решиться. Год, к которому он готовился пять лет, с того самого дня, как попал в это время. Теперь у него была поддержка Жукова. Был неофициальный статус советника при Генштабе. Была новая техника, развёрнутая в производство. Была восстановленная линия обороны, о которой ещё не знал враг. Были диверсионные группы, готовые уйти в леса. И была семья, та самая, ради которой он всё это делал.

После полуночи, когда дети наконец уснули, Максим и Козырев вышли на балкон гостиничного номера. Над Москвой висела морозная ночь, и где-то вдалеке ещё вспыхивали редкие огни фейерверков.

— Ну что, Егоров, — сказал Козырев, закуривая, — теперь ты большой человек. Советник при Генштабе. Жуков у руля. Павлов под контролем. Техника идёт в войска. Кажется, мы сделали всё, что могли.

— Мы сделали много, — согласился Максим. — Но этого всё равно мало. Я знаю, что будет через полгода. И я знаю, что мы не готовы до конца. У нас нет времени. Нет времени, Козырев.

— У нас есть полгода, — ответил майор, выпуская дым в морозный воздух. — И мы используем их до последней минуты.

Максим посмотрел на звёздное небо над Москвой и молча кивнул. Впереди был 1941 год. Год, который изменит всё. И он должен был встретить его во всеоружии.

Февраль 1941 года

Февраль 1941 года выдался на удивление мягким. Морозы, сковавшие землю в январе, отступили, и термометр показывал всего минус пять: почти оттепель по местным меркам. Снег лежал плотным слоем, но дороги уже расчистили, и колонна из трёх грузовиков и одной штабной машины уверенно продвигалась на запад от Минска, туда, где в лесах и полях, скрытые от посторонних глаз, оживали укрепления старой границы.