— Товарищ генерал армии, — произнёс Павлов, отдавая честь. — Войска Западного особого округа к повторным учениям готовы.

— Посмотрим, — сухо ответил Жуков. — Учения начнутся послезавтра. Сценарий утверждён. Прошу ознакомить командиров.

Павлов взял протянутый ему пакет. На мгновение его взгляд встретился со взглядом Максима и в этом взгляде было всё: и обида, и вызов, и что-то похожее на уважение. Максим не отвёл глаз.

— Разрешите идти? — спросил Павлов.

— Идите. И помните, Дмитрий Григорьевич: это не парад. Это экзамен.

— Я понял, товарищ генерал армии.

Следующие два дня прошли в лихорадочной подготовке. Максим вместе со связистами разворачивал генераторы помех, которые должны были имитировать немецкие средства радиоэлектронной борьбы. Это были громоздкие, собранные в спешке аппараты, но свою задачу они выполняли: накрывали диапазоны, на которых работали штатные рации округа, плотной пеленой шума.

— Если это сработает, — заметил Козырев, помогавший настраивать аппаратуру, — Павлов окажется в том же положении, что и месяц назад. Без связи, без управления.

— Именно этого мы и добиваемся, — ответил Максим. — Только теперь это не случайность, а часть сценария. И он должен найти выход.

Параллельно шла подготовка «синих». Командовать условным противником Жуков назначил одного из своих лучших командиров генерал-майора Романенко, участника Халхин-Гола, человека, который понимал тактику блицкрига не понаслышке. В распоряжение «синих» были выделены новейшие танки из резерва Жукова, несколько батальонов, оснащённых радиостанциями Лосева-Соколова, и авиационная группа, которая должна была имитировать налёт на аэродромы «красных».

— Ваша задача, — инструктировал Максим Романенко, — действовать так, как действовали бы немцы. Никаких поблажек, никаких «условностей». Если аэродром не замаскирован, то он уничтожен. Если связь нарушена, то «красные» управляют войсками только через посыльных. Если танковый клин вышел в тыл, то он режет коммуникации.

— А если Павлов обидится? — усмехнулся Романенко.

— Пусть обижается. Лучше обидеться сейчас, чем погибнуть через год.

Вечером накануне учений Максим стоял на том же холме, где месяц назад располагался командный пункт Павлова. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона. Он думал о том, что завтра начнётся главный экзамен. Экзамен для всей армии. И от того, как он пройдёт, зависит очень многое.

— Волнуешься? — спросил подошедший Козырев.

— Есть немного. Но это хорошее волнение.

— А Павлов?

— Павлов будет драться. Он понимает, что на кону его репутация. А может быть, и не только репутация.

— Ты о чём?

— О том, что если он провалит и эти учения, — тихо произнёс Максим, — его снимут. А возможно, и хуже.

Козырев промолчал. Он понимал, что такое «хуже» в этой стране.

Утро первого дня повторных учений началось с шума пролетщих самолетов. Ещё затемно, в четыре часа, когда над полигоном висел предрассветный туман, «синие» нанесли свой первый удар. Эскадрилья бомбардировщиков, имитируя немецкий налёт, прошла над аэродромами «красных» на бреющем полёте. По условиям учений все самолёты, стоявшие на земле без маскировки, считались уничтоженными. Посредники, расставленные на аэродромах заранее, фиксировали результат. Из четырёх авиационных полков округа два были признаны потерянными в первые же минуты.

Копец, командующий ВВС округа, находился на командном пункте и получал донесения. С каждым новым докладом его лицо становилось всё мрачнее. Максим видел, как он сжимает кулаки, как желваки ходят по его скулам. Но ничего не говорил. Что тут можно было сказать?

Сразу после авианалёта пошли в атаку танковые клинья. Три группы «синих», каждая по тридцать танков, нанесли удары в стыки между дивизиями «красных», точно так, как это делали немцы во Франции. И точно так же, как в реальной войне, связь между частями «красных» оказалась нарушена. Проводные линии были перерезаны, по условиям учений это сделали диверсионные группы «противника», а радиостанции забиты помехами от генераторов Максима.

Через два часа после начала учений управление войсками «красных» было потеряно.

Жуков наблюдал за происходящим с главной вышки. Его лицо оставалось каменным, но Максим видел, как побелели костяшки пальцев, сжимавших поручень. Рядом стоял Павлов, весь бледный, сжавшийся, словно ожидающий удара. Он пытался отдавать приказы, но приказы не проходили. Его армия рассыпалась на глазах.

— Товарищ генерал-полковник, — негромко произнёс Жуков, не оборачиваясь, — где ваша связь? Где ваши резервы? Почему танки стоят без прикрытия?

— Связи нет, — ответил Павлов глухо. — Помехи.

— Помехи это не оправдание. Немцы тоже будут ставить помехи. И что тогда? Сдавать фронт?

Павлов молчал. Ему нечего было ответить.

К полудню «синие» завершили прорыв и вышли в оперативный тыл «красных». По оценке посредников, оборона Западного фронта была прорвана на всех трёх направлениях. «Красные» потеряли до половины танков и авиации и были вынуждены отступать, не имея связи и единого управления.

Вечером, на разборе, Жуков встал и несколько секунд молча смотрел на собравшихся командиров. В штабной палатке стояла мёртвая тишина.

— Это позор, — произнёс он наконец. Голос его был тихим, но от этого ещё более страшным. — Вы не готовы к войне. Вы не готовы к тому, что противник будет действовать быстро, решительно, без оглядки на ваши уставы. Сегодня я увидел не армию. Я увидел толпу, которая не знает, что делать, когда рвётся связь и горят аэродромы. — Он обвёл взглядом присутствующих. — Я буду докладывать в Москву. Лично товарищу Сталину. И пусть каждый из вас подумает, что он сделал для того, чтобы этот позор не повторился.

Максим стоял в стороне и молчал. Он знал, что его план сработал. Теперь уже никто, ни Павлов, ни Копец, ни сам Жуков не сможет сказать, что армия готова к войне. И теперь у них было время, чтобы это исправить. Оставалось надеяться, что времени хватит.

Сентябрь 1940 года

Жуков не дал им времени на раскачку. Уже на следующее утро после разгрома «красных» на полевых учениях, когда командиры ещё не отошли от вчерашнего разноса, он собрал всех в той же штабной палатке. Но теперь вместо карты полигона на столе лежала огромная карта Западного особого военного округа: от Бреста до Минска, от Гродно до Гомеля. На ней были нанесены все части, все аэродромы, все склады, все укрепления. И все они, как показали вчерашние манёвры, не стоили ровным счётом ничего.

Максим вошёл в палатку одним из первых. Козырев, как всегда, держался чуть позади, занимая место в углу, откуда было удобно наблюдать за происходящим, не привлекая внимания. Постепенно подтянулись остальные: Климовских с неизменным блокнотом, Копец с каменным лицом, начальник артиллерии, начальник связи, командиры корпусов и дивизий, чьи части вчера были разгромлены условным противником за считанные часы. Последним прибыл Павлов.

Командующий Западным округом выглядел скверно. Под глазами залегли тёмные круги, лицо осунулось, но спина была прямой, а взгляд был колючим. Максим знал, что Павлов не спал всю ночь. Знал, что он перечитывал доклады, пытался найти ошибки в действиях посредников, искал оправдания. И знал, что не нашёл.

Жуков вошёл без предисловий. Он был, как всегда, собран и энергичен, словно и не было вчерашнего тяжёлого дня. Генерал армии подошёл к карте и несколько секунд молча смотрел на неё, давая всем время занять свои места.

— Товарищи, — начал он, и в его голосе звучала всё та же холодная сталь, — вчерашние полевые учения показали, что войска округа не способны отразить внезапный удар противника. Это факт. Но факт это не приговор. Приговором он станет только в том случае, если мы не сделаем выводов.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Сегодня мы проведём штабную игру. Не на поле, а на картах. Но это будет не менее серьёзно, чем вчерашние манёвры. Исходная обстановка та же: противник наносит внезапный удар на рассвете, авиация уничтожает наши самолёты на земле, диверсионные группы нарушают связь, танковые клинья прорывают фронт в нескольких местах. Ваша задача будет предложить меры, которые позволят этот удар сдержать. Не через месяц, не через год, а именно сейчас. Теми силами, которые есть в округе.