— А он подчинится?

— Не знаю, — честно ответил Максим. — Это зависит не от меня. Моё дело дать армии оружие. А как она его использует это уже дело командиров.

Он допил чай, подошёл к окну и долго смотрел на заснеженную Москву. Город жил своей обычной жизнью: мирной, спокойной, ещё не знающей, что через полгода небо над ним будут пересекать лучи прожекторов, а воздух наполнится гулом зенитных орудий. Он думал о том, что сейчас, после этих учений, у него есть всё необходимое, чтобы встретить войну во всеоружии. И он знал, что сделает для этого всё, что в человеческих силах. Даже больше.

Декабрь 1940 — январь 1941 года

Совещание высшего руководящего состава РККА началось двадцать третьего декабря 1940 года в Москве, в здании Наркомата обороны на улице Фрунзе. Оно было созвано по личному указанию Сталина и собрало весь цвет Красной Армии: командующих округами, начальников родов войск, руководство наркомата, ведущих преподавателей военных академий. В общей сложности чуть более двухсот человек, чьи судьбы и карьеры определяли облик советских вооружённых сил.

Максим прибыл в Москву за два дня до начала. Жуков вызвал его сразу после декабрьских учений, дав понять, что присутствие технического консультанта на совещании обязательно. Максим понимал, что это совещание это не просто очередное мероприятие. Это был рубеж. Момент, когда руководство страны должно было либо признать необходимость коренных перемен, либо продолжать цепляться за старые догмы. И от того, какое решение будет принято, зависело всё.

Наркомат встретил его суетой последних приготовлений. В коридорах сновали командиры с папками, связисты проверяли аппаратуру, в большом зале заседаний расставляли стулья и развешивали карты. Максим прошёл в кабинет Жукова, где генерал армии просматривал проект своего доклада.

— Егоров, хорошо, что приехал, — Жуков поднял голову от бумаг. — Мой доклад почти готов, но я хочу, чтобы ты посмотрел раздел о техническом оснащении. Твои цифры, твои выводы. Если где-то ошибся, то поправляй.

Максим взял протянутые листы и углубился в чтение. Доклад Жукова был жёстким, почти безжалостным. В нём говорилось о неудовлетворительной подготовке войск, об отставании в средствах связи, о неправильном размещении складов и аэродромов, о неготовности командиров к современной войне. Это был не просто анализ, это был обвинительный акт. И Максим понимал, что далеко не всем в этом зале он понравится.

— Цифры верные, — сказал он, возвращая листы. — Но, товарищ генерал армии, вы отдаёте себе отчёт в том, что после такого доклада у вас появятся серьёзные враги?

— У меня они уже есть, — усмехнулся Жуков. — Павлов, Кулик, кое-кто из старых кавалеристов. Но я не для того надел генеральские погоны, чтобы молчать, когда армия катится в пропасть. Если мой доклад поможет переломить ситуацию, то пусть врагов будет хоть вдвое больше.

Максим кивнул. Он знал, что Жуков прав. И он знал, что сам будет выступать на этом совещании, пусть не с трибуны, но в кулуарах, в разговорах с командирами. Его задача была донести до них то, что он уже доказал на полигонах: новая техника работает. Новая тактика работает. И только от них зависит, будут ли они это использовать.

Совещание открылось двадцать третьего декабря в десять часов утра. Большой зал наркомата был заполнен до отказа. За длинным столом президиума сидели нарком обороны маршал Тимошенко, начальник Генерального штаба генерал армии Мерецков, секретарь ЦК ВКП(б) Маленков, другие руководители. В зале плотные ряды генералов и полковников, многие с орденами за Испанию, Халхин-Гол и финскую кампанию. Максим занял место в пятом ряду, рядом с Козыревым, который, как обычно, был в штатском и старался не привлекать внимания.

Первым выступал нарком Тимошенко. Его доклад был посвящён урокам советско-финской войны и состоянию боевой подготовки войск. Говорил он долго, обстоятельно, перечисляя недостатки: плохая организация взаимодействия, слабая инженерная подготовка, неумение командиров управлять частями в сложных условиях. Максим слушал и делал пометки. Многие вещи, о которых говорил нарком, совпадали с тем, что он видел на августовских учениях у Павлова. Проблема была системной.

Потом выступали командующие округами. Павлов, сидевший в первом ряду, поднялся на трибуну с видом человека, который уверен в своей правоте. Его доклад был гладким, обтекаемым. Он говорил о достижениях, о повышении боеготовности, о том, что Западный округ в целом готов к выполнению задач. О провале августовских учений он упомянул вскользь, как о мелком недоразумении. О сентябрьском разгроме и вовсе умолчал. Максим чувствовал, как внутри закипает раздражение, но сдержался. Сейчас не время для личных выпадов.

А потом на трибуну поднялся Жуков.

Он начал без предисловий, и с первых же слов в зале повисла тишина. Генерал армии говорил резко, чеканя каждую фразу. О том, что состояние связи в войсках неудовлетворительное и не обеспечивает управления в условиях, приближенных к боевым. О том, что аэродромы не замаскированы и самолёты стоят крыло к крылу, как на параде. О том, что склады боеприпасов и горючего расположены вблизи границы и станут первоочередной целью для вражеской авиации. О том, что командиры не умеют взаимодействовать, что пехота отстаёт от танков, что артиллерия бьёт без корректировки.

— Нам предстоит воевать не с папуасами, — произнёс он, и в зале пробежал гул. — Немецкая армия оснащена современной техникой, имеет боевой опыт и действует по отработанной тактике блицкрига. А мы до сих пор учим войска по уставам двадцатых годов. Если мы не перестроимся немедленно, нас ждёт катастрофа.

Максим видел, как меняются лица в зале. Одни и их было меньшинство слушали с одобрением. Другие хмурились. Третьи, и среди них Павлов, сидели с каменными лицами. Было ясно: Жуков наживает себе врагов. Но он не останавливался.

— Я настаиваю на немедленном пересмотре системы боевой подготовки, — продолжал он. — На внедрении новой техники, которую создал наш инженерный корпус. На изменении тактики. И я прошу наркома и товарища Сталина поддержать эти предложения.

Когда он закончил, в зале на несколько секунд воцарилась абсолютная тишина. Потом раздались жидкие аплодисменты, и затем они стихли. Тимошенко, сидевший в президиуме, что-то записывал. Маленков переглянулся с кем-то из соседей.

Следом выступали другие. Начальник ГАУ Кулик, старый артиллерист, разразился гневной речью о том, что новые танки это дорогостоящие игрушки, что проверенные временем 45-миллиметровые пушки прекрасно справляются с любыми целями, а все эти «катюши» это пустая трата ресурсов. Максим слушал и думал о том, что именно такие люди будут отвечать за артиллерийское снабжение армии, когда начнётся война. И от этой мысли ему становилось не по себе.

В перерыве он вышел в коридор, где курили и негромко переговаривались группы офицеров. К нему подошёл Павлов, впервые после сентябрьских учений заговорил лично, а не через посредников.

— Ну что, Егоров, — произнёс он холодно, — довольны? Ваш покровитель Жуков тут всех грязью поливает. А вы за его спиной, как всегда.

— Я ни за чьей спиной не прячусь, товарищ генерал-полковник, — спокойно ответил Максим. — Всё, что сказал товарищ Жуков, — это правда. И вы это знаете не хуже меня.

— Правда у каждого своя. — Павлов прищурился. — Но запомните: Москва это не полигон. Здесь свои законы. И не всем выскочкам здесь рады.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Козырев, стоявший рядом, тихо произнёс:

— Кажется, ты ему крепко насолил.

— Это его проблемы, — ответил Максим. — Моя задача это не ему нравиться, а спасти армию.

Совещание продолжалось несколько дней. Выступали десятки докладчиков, одни поддерживали Жукова, другие критиковали, третьи осторожно лавировали. Максим не выступал с трибуны, но в кулуарах провёл десятки бесед. С командующими округами, с начальниками родов войск, с преподавателями академий. Он рассказывал о новой технике, о результатах декабрьских учений, о том, как меняется тактика при наличии БТР, РПГ и современных средств связи. Его слушали: кто-то с интересом, кто-то с недоверием, кто-то с откровенной враждебностью. Но слушали. И это было главное.