Жуков хотел возразить, но Сталин поднял руку.

— Это моё окончательное решение. Выполняйте.

В кабинете повисла тишина. Жуков сжал челюсти, но ничего не сказал. Максим, сидевший в стороне, понимал, что это был компромисс. Плохой, недостаточный, но всё же компромисс. Сталин согласился на часть мер. Он не запретил готовиться. Он только запретил делать это открыто.

— Разрешите идти? — спросил Жуков.

— Идите. И держите меня в курсе.

В приёмной Жуков дал волю эмоциям, насколько это было возможно для него.

— Он не понимает, — глухо произнёс он, ни к кому не обращаясь. — Или не хочет понимать. Мы теряем время. Драгоценное время.

— Он понимает, товарищ генерал армии, — возразил Максим. — Но он политик. Он мыслит иначе. Для него спровоцировать Гитлера это такой же страшный риск, как и быть застигнутым врасплох. Мы должны работать с тем, что есть.

— А что у нас есть?

— У нас есть разрешение на приведение войск в повышенную боеготовность. На рассредоточение авиации. На отвод складов. Это уже немало. Если мы успеем сделать это до мая, у нас будет шанс.

Жуков ничего не ответил. Но по его взгляду Максим понял: он сделает всё возможное и невозможное, чтобы успеть. Даже если для этого придётся действовать на грани приказа.

Следующие дни слились в один бесконечный марафон. Жуков, получив половинчатое разрешение, действовал с максимальной энергией. В приграничные округа ушли шифротелеграммы: «Привести войска в состояние повышенной боеготовности. Авиацию рассредоточить по полевым аэродромам. Склады боеприпасов и горючего отодвинуть от границы. Командующим округами лично проверить исполнение».

Максим работал в Генштабе почти круглосуточно. Он анализировал сводки о ходе выполнения приказов, выезжал на подмосковные аэродромы, проверял, как идёт маскировка, как роют капониры, как рассредоточивают самолёты. Кое-где работа шла споро. Кое-где очень буксовала. Командиры, привыкшие к мирному времени, не понимали срочности. Им казалось, что всё это очередные учения, очередная проверка, которая скоро закончится и можно будет вернуться к привычному распорядку.

— Они не верят, — сказал однажды Максим Козыреву, вернувшись с очередного аэродрома. — Не верят, что война начнётся. Думают, всё обойдётся.

— А ты? — спросил Козырев.

— Я знаю, что не обойдётся. Но я не могу сказать им об этом.

В середине апреля Голиков принёс новые данные. На этот раз они были ещё тревожнее.

— Немцы начали выдвижение танковых групп к границе, — доложил он Жукову. — По нашим оценкам, на направлениях главных ударов они сосредоточили до десяти танковых дивизий. Кроме того, отмечены переброски авиации на полевые аэродромы вблизи границы.

Жуков выслушал доклад и немедленно связался со Сталиным. Разговор был коротким. Положив трубку, Жуков мрачно произнёс:

— Он по-прежнему считает, что это провокация. Но разрешил скрытно выдвинуть резервы к старой границе. Только скрытно, ночными маршами, без выхода на позиции.

— Это лучше, чем ничего, — заметил Максим.

— Лучше. Но всё равно недостаточно.

В тот же вечер Жуков вызвал к себе командующих приграничными округами, тех, кто находился в Москве, и тех, с кем можно было связаться по закрытой связи. Разговор был жёстким.

— Товарищи, — говорил Жуков, — я не могу раскрыть вам всех данных разведки. Но я могу сказать одно: война на пороге. Возможно, до неё остались считанные недели. Я требую от каждого из вас личной ответственности за боеготовность вверенных войск. Никаких отговорок. Никаких ссылок на мирное время. С завтрашнего дня полный режим повышенной боеготовности. Исполнять неукоснительно.

Павлов, присутствовавший на совещании, сидел с каменным лицом. После совещания он подошёл к Максиму, впервые за долгое время заговорил сам.

— Егоров, — произнёс он холодно, — вы всё ещё здесь. Я думал, после того, как Жуков стал начальником Генштаба, вы вернётесь на свой завод.

— Моё место там, где я нужен, товарищ генерал-полковник, — ответил Максим.

— Нужны, — усмехнулся Павлов. — Вам не кажется, что вы слишком много на себя берёте? Стратегия, тактика, техника. Скоро вы и командовать округом

— Если прикажете, то буду. Но пока моё дело давать вам технику, способную победить.

Павлов ничего не ответил. Он развернулся и вышел. Максим смотрел ему вслед и думал о том, что этот человек до сих пор не верит в войну. До сих пор считает, что всё обойдётся. И эта его вера может стоить тысяч жизней.

К концу апреля напряжение достигло предела. Разведка докладывала о новых нарушениях границы, о новых перебросках немецких войск. В Генштабе не гасили свет до утра. Жуков, казалось, вообще не спал, он появлялся то в одном отделе, то в другом, требовал сводок, отдавал приказы, звонил в округа. Максим работал вместе с ним, анализируя поступающую информацию.

Однажды вечером Жуков вызвал его к себе.

— Егоров, я хочу, чтобы ты съездил в Западный округ. Лично. Посмотришь, как Павлов выполняет приказ о рассредоточении авиации и отводе складов. Я ему не доверяю.

— Понял, товарищ генерал армии. Когда выезжать?

— Завтра. Возьми Козырева. И будь осторожен, помни, что Павлов тебя не любит.

— Я знаю.

Максим вышел из кабинета и направился к себе. В коридоре его перехватил Голиков. Вид у начальника разведки был крайне встревоженный.

— Товарищ Егоров, — произнёс он вполголоса, — есть новые данные. Немцы закончили развёртывание. Танковые группы на исходных позициях. Авиация на полевых аэродромах. Склады боеприпасов подтянуты к границе. По всем признакам, они готовы начать.

— Когда? — спросил Максим, хотя знал ответ.

— Наши источники называют разные даты. От середины мая до середины июня. Но все сходятся в одном: в этом году.

Максим кивнул. Он знал точную дату. Знал, но не мог назвать. Сказать «22 июня» это значит выдать себя. Значит ответить на вопросы, на которые у него не было приемлемых ответов. Значит рискнуть всем, чего он достиг.

— Я доложу Жукову, — сказал он.

Максим проводил Голикова взглядом и остался в пустом коридоре один. Где-то далеко, за стенами Генштаба, шумела весенняя Москва: трамваи, автомобили, смех прохожих. Мирная жизнь. Та, которой оставались считанные недели. Он прислонился спиной к холодной стене и на мгновение закрыл глаза. Перед внутренним взором промелькнули лица: Наталья, Лариса, Ванятка, они сейчас в Красноярске, далеко от границы, в безопасности. Кошкин, Астров, Рукавишников они продолжают работать, не зная, что время почти истекло. Жуков, он бьётся за каждый день, каждую дивизию, каждый час. И где-то там, за Бугом, уже заводят моторы те, кто через два месяца двинется на восток. Максим открыл глаза, оттолкнулся от стены и пошёл к себе. Нужно было работать. Пока ещё есть время. Пока ещё есть эти несколько недель.

В ту ночь он долго не мог уснуть. Сидел в своём кабинете, глядя на карту, и думал о том, что через два месяца, всего через два месяца эта карта оживёт. Красные и синие стрелы, которые он чертил на штабных играх, станут реальными колоннами танков, реальными разрывами снарядов, реальными смертями. И от того, что они успеют сделать за эти два месяца, зависит, скольких из этих смертей удастся избежать.

Он думал о линии Сталина: о бетонных дотах, в которых сейчас размещались гарнизоны, о вкопанных танках, о минных полях и надолбах. Думал о разведывательно-диверсионных группах, которые уже ушли в леса и ждали своего часа. Думал о ЗСУ, которые начинали сходить с конвейера в Красноярске. Думал о «Катюшах», о РПГ, о БТР да обо всём, что они создали за эти годы. Этого было много. Но будет ли этого достаточно?

Он не знал. Но знал, что сделал всё, что мог. И сделает ещё больше. Потому что останавливаться было нельзя. Ни на минуту. Ни на секунду. Потому что каждая минута сейчас стоила жизни. Тысяч жизней. Может быть, миллионов. И он не имел права терять ни одной.

Апрель 1941 года