«Шторх» поднялся в шесть часов вечера. К Растенбургу подошёл в девять сорок, ночью, с навигационным фонарём на крыле и встречным ветром. Краузе посадил машину на полосу, освещённую двумя факельными светильниками. Гальдер сошёл, поблагодарил пилота кивком и поехал в Мауэрвальд на чёрном «Хорьхе», который ждал у ангара.

К полуночи он был в своём кабинете. Хайнеман уже ушёл — оставил на столе кружку чая, накрытую блюдцем. Гальдер сел за стол, открыл папку с подписанной директивой Бека и стал диктовать стенографистке фрейлейн Майер приказ Клейсту.

Приказ был длинный, но Гальдер диктовал без пауз — он знал каждый пункт наизусть. Всё то же, что в директиве, только адресованное Клейсту лично, с фамилиями ответственных и шифром «Никополь-Эвакуация». Фрейлейн Майер записывала, не переспрашивая. Дописала, посмотрела на Гальдера. Он кивнул. Она взяла стенограмму и пошла в шифровальную службу — приказ должен был уйти к Клейсту через два часа, по проводам через Краков и Львов до штаба группы армий «Юг» в Запорожье. К пяти утра Клейст его прочитает. К шести начнёт работать.

Гальдер остался один.

Он встал, подошёл к карте. На карте была Никопольская лука с синим контуром, который он обвёл утром. Теперь он взял красный карандаш и нарисовал две стрелки: широкую — немецкий отход на юго-запад, к Кривому Рогу, и тонкую — советское наступление с севера. Дата на красной стрелке — «20–25.III». На синей — «8–15.III» с вопросительным знаком. К двадцатому марта советы могут быть в Никополе. Но город к этому времени должен быть пустым.

Кружка с чаем на столе была уже холодная. Гальдер вернулся, выпил в три глотка — холодный, с осадком, без сахара — и сел.

На столе перед ним лежала сводка по двадцать второй танковой дивизии, понёсшей потери у Орла на прошлой неделе. Шесть страниц. Гальдер не успел прочитать её из-за никопольских расчётов. Открыл первую страницу.

Никополь был решён, но Никополь был один эпизод. За ним стоял Кривой Рог, и там — та же арифметика.

Он начал читать сводку по двадцать второй танковой.

За окном в Мауэрвальде была ночь. Мазурские озёра подо льдом, который уже не держал, но ещё не сошёл. Тихая лесная ночь Восточной Пруссии в марте сорок третьего, в которой Гальдер сидел над картой и считал то, что считать никто кроме него не умел.

Восьмого марта в три часа утра старший лейтенант Дроздов сидел в землянке командного пункта и пил чай из эмалированной кружки — морковный, кислый, без сахара. На столе — сколоченном из снарядных ящиков, том самом, который стоял в этой землянке с октября, когда землянку и копали, — лежала карта района, прижатая по углам кусками гильз. На карте была отмечена красным четвёртая немецкая линия, та, до которой батальон должен был выйти к вечеру.

До неё было пять километров и шесть месяцев.

Шесть месяцев — это с двадцатого сентября сорок второго года, когда штурмовая группа Дроздова, к тому времени уже не сто сорок два, а семьдесят девять человек, упёрлась в шестую немецкую линию, в четырнадцати километрах не доходя Никополя, и встала. Тогда им сказали — закрепиться. Они закрепились. К Новому году у Дроздова в роте было сорок восемь человек живыми. К февралю — пятьдесят шесть, потому что пришло пополнение, не такое, какое нужно — новички из учебных полков, плохо знакомые со степью, — но и не худшее. В конце февраля пришло ещё одно — двадцать шесть человек из запасного полка под Харьковом, тоже новики, но уже обстрелянные под Сталинградом. Стало восемьдесят два.

Сейчас в его батальоне было сто двадцать — восемьдесят два, с кем стоял с февраля, плюс тридцать восемь, пришедших двенадцатого числа из учебного полка под Кременчугом, в основном восемнадцатилетние. Из них один — Гриднев, рядовой из Тамбовской области — на прицельных стрельбах вчера утром положил тридцать из тридцати в одного и того же ростового, что в роте было замечено и обсуждено. Дроздов взял его в свой штурмовой взвод первым приказом.

Восемьдесят два старых — это люди, которые с июля сорок второго прошли всё: первую атаку у Каменки, дорогу к Никополю, оборону шестой линии, зимнее стояние. Чебыкин — снайпер с СВТ, тот, который в июле положил пулемётчика на сто двадцать метров и за это получил приклад в плечо от собственного второго номера, потому что прицеливался слишком долго; теперь стрелял быстрее. Маслов — пулемётчик, «Максим» у него был с июля, с тремя заплатами на щите. Бычков — старшина первой роты, неразговорчивый, но всё знал.

Лопухин — командир первой роты, новый. Лейтенант, в боях с ноября сорок второго, ранен легко, выписан в начале февраля. Дроздов получил его две недели назад. Он его ещё не понимал.

Хабибулин подбросил полешко в печку. Печка гудела ровно. Тепло в землянке держалось около плюс двенадцати.

— Чая ещё, товарищ старший лейтенант?

— Не надо. Время.

Дроздов встал, надел шинель, шапку, перчатки. В нагрудном кармане гимнастёрки лежал партбилет и фотография Зины, жены, из Иванова, снятая на свадьбу в тридцать девятом. Дроздов фотографию редко доставал, но всегда знал, где она лежит.

В половине четвёртого Дроздов был в окопе передового наблюдательного пункта, в двухстах метрах за позициями первой роты, на отметке местности «отдельное дерево» — единственный пирамидальный тополь в этом секторе степи, который немцы за всю осень и зиму так и не снесли артиллерией, потому что для них он тоже был ориентиром. В развилке тополя на высоте семь метров укрылся корректировщик — лейтенант Пушкарёв, с биноклем и полевым телефоном.

— Лейтенант.

— Товарищ старший лейтенант. Готов.

— Связь с полком?

— Есть. С дивизионом — есть. С батареями полковой — есть. Третий канал — артдивизия прорыва, выделен отдельно.

— Хорошо.

Дроздов поднял глаза к небу. Облачность шла низкая, четыре десятых, ветер с северо-востока, не сильный. Над линией немецких позиций — темнота, без сигнальных ракет, без артиллерийских вспышек. Немцы спали так, как спят люди, которые на одной позиции уже шесть месяцев и которые перестали ждать чего-то нового на каждом рассвете.

Они ошибались.

Артиллерия начала в четыре часа тридцать минут ноль секунд, по сигналу с командного пункта артиллерии армии, отданному генерал-майором Боголюбовым по двум независимым каналам — радио и проводам. Дроздов услышал не сигнал — услышал результат: одновременный, многократный, низкий гул, который пришёл с северо-востока, оттуда, где в трёх километрах за их позициями стояли двести двадцать стволов.

Первый залп пришёл одновременно с шести батарей. Снаряды летели в темноте — Дроздов их не видел, но слышал: тонкий свист над головой, нарастающий, потом убывающий, потом — глухой удар впереди, в полутора километрах. Через две секунды — второй удар, ближе. Через ещё одну — третий, в пять раз ярче, потому что задело склад боеприпасов в немецком тылу.

Дроздов смотрел в бинокль. В немецкой линии стали возникать вспышки: оранжевые, короткие, одна за другой, как огни на новогодней ёлке, если ёлка горит вся сразу. Через минуту это уже не было вспышками — это было сплошное оранжевое пятно, под которым земля поднималась столбами, и в столбах было видно — даже отсюда, за полтора километра — куски брёвен, обрывки колючей проволоки.

«Катюши» дали залп на двадцать пятой минуте. Дроздов увидел, как небо за его спиной зажглось — не как от молнии, а ровно, оранжево, на пять-шесть секунд, как будто за горизонтом подняли исполинский костёр. Потом — гул, низкий, нарастающий, на одной ноте, какого не бывает у обычной артиллерии. И потом — сто двадцать восемь реактивных снарядов уходят в небо одновременно, белыми хвостами, по дугам, медленно, как будто им некуда торопиться, — а потом так же одновременно падают на немецкую вторую и третью линии, ровными квадратами триста на четыреста метров, перепахивая всё, что в этом квадрате было.