— Знаю.

— Теперь иногда разговариваешь.

— Иногда.

Яков отпил ещё чаю. За окном снег усилился — косой, плотный, сосны потемнели. До темноты было ещё несколько часов, но небо уже набрало тот серый цвет, который предшествует сумеркам.

— Три дня отпуска, — сказал Яков. — Куда мне деваться три дня?

— В Куйбышев успеешь?

— Нет. Двое суток туда, двое обратно. Из трёх дней останется ноль. — Яков покачал головой. — Я писал, что не вырвусь. Юля знает.

— Тогда побудь здесь. Комната есть. Или в Москве, если хочешь.

— В Москве — пустая комната. Юлина мать съехала в сорок первом, к сестре.

— Здесь тоже пусто. — Волков поймал себя на этом и добавил: — Но места больше.

Яков посмотрел на него. Что-то в лице изменилось.

— Хорошо, — сказал Яков. — Останусь. На день.

— На два.

— На один.

Это было не сопротивление и не уступка. Это было что-то вроде договора между людьми, которые оба понимают, что говорят сейчас не только про дни.

— На один, — согласился Сталин.

Яков поставил кружку на стол. Взял шапку. Посмотрел на карту на стене — долго, как смотрит артиллерист: не на страну, а на рельеф, на реки, на расстояния.

— Никополь не возьмём в лоб, — сказал он. — Я видел сводки. Клейст держит умно. Нужно обходить с юга, через степь. Там дорог нет — значит, немцы тоже туда не смотрят.

— Знаю.

— Знаешь и молчишь?

— Зима. Степь в январе — не степь, там танки встанут.

— Весной.

— Весной посмотрим.

Яков кивнул. Встал.

— Я пройдусь по территории. Можно?

— Можно.

Он вышел. Дверь закрылась — не хлопнув, просто закрылась.

Волков остался у окна и смотрел, как через минуту Яков вышел на дорожку и пошёл по снегу — медленно, руки в карманах, голова чуть опущена. Не в ту сторону, где ворота. В другую — к соснам.

Он смотрел долго. Потом вернулся к столу, открыл доклад Василевского на той странице, где остановился — Волховское направление, март сорок третьего, предварительный план, — и стал читать.

За окном Яков шёл по снегу между соснами, и следы за ним закрывало новым снегом медленно, как закрывают страницу, которую дочитали.

Сталин перечитал последнее слово. Грузятся.

— Агентура надёжная? — спросил он.

— Три независимых источника, — сказал Берия. — Два французских, один бельгийский. Данные совпадают.

— Сколько у них барж?

— По нашей оценке — сто — сто двадцать. Это всё, что они могли собрать из Голландии, Бельгии, французских каналов. Часть — речные, переоборудованные. Самоходные тяжёлые — двадцать пять, может тридцать.

Волков посмотрел на карту. Та висела здесь с ноября, и за эти недели он смотрел на неё каждый день, как смотрят на задачу, которую ещё не решили. Кале — Дувр. Двадцать миль. Три часа на тихоходных баржах при волнении два балла, четыре при волнении три.

Январь сорок третьего. Ла-Манш в январе.

— Погода? — спросил он.

— Прогноз на четвёртое — пятое: юго-западный ветер, три балла, облачность высокая, видимость средняя. Приемлемо для переправы.

Приемлемо. Не хорошо — приемлемо. Значит, потери будут, но баржи дойдут.

— Авиация? — спросил Сталин.

— Второй воздушный флот переброшен из Италии неделю назад. Кессельринг. Двести с лишним бомбардировщиков, двести истребителей.

— Парашютисты?

— Седьмая парашютная. Штудент. Стоит в Нормандии третий месяц.

Берия произносил всё это ровно, как читают вслух цифры из отчёта.

— Ваша оценка, — сказал Сталин.

Берия помолчал секунду.

— Высадка в ночь с четвёртого на пятое. Парашютный десант ночью — Штудент умеет. Морской — утром пятого. Направление: Кале — Дувр, возможно Булонь — Фолкстон. Гавр — Портсмут маловероятно: слишком долго, сто двадцать километров на тихоходных баржах, перехват вероятен даже без Home Fleet.

— Значит, первые двадцать миль.

— Да.

— Аэродромы у них?

— Биггин-Хилл, Мэнстон, Тангмер. По нашим данным, Кессельринг получил приказ на подавление в ночь со второго на третье. То есть вчера ночью.

Значит, уже сделано. Или делается прямо сейчас.

Волков встал. Подошёл к окну — не к тому, что смотрело на лес, а к боковому, откуда был виден двор и ворота. Темнело. Снег лёг за день плотным слоем, дорожки расчистили, но деревья стояли белые, тяжёлые, как будто им было трудно держать столько снега и они держали из упрямства.

Он думал о Штуденте. В той войне Штудент брал Крит — три дня, четыре тысячи убитых, и всё равно взял, потому что после пятого дня британская оборона начала рассыпаться, а немецкая наступательная воля — нет. Гитлер после Крита запретил крупные парашютные операции: слишком дорого. Бек — не запретил. Бек смотрел на Крит как на опыт, а не как на катастрофу.

Двадцать тысяч немцев в Англии к утру пятого января.

Волков прокрутил это в голове. Не как победу Бека и не как поражение Черчилля — как факт, который меняет арифметику. В той войне, которую он помнил, союзники высаживались в Нормандии в июне сорок четвёртого, и к декабрю сорок четвёртого стояли у немецкой границы, и в мае сорок пятого Германия капитулировала. Здесь сорок пятого не было. Здесь была зима сорок третьего, и Бек не капитулировал. Он наступал.

Что будет с Черчиллем.

Вот что было главным — не плацдарм, не Портсмут, не сгоревший мазут. Черчилль. Если парламент поймёт, что флот ушёл на перехват приманки, пока немцы высаживались в Кенте — это политический конец. Черчиллю придётся или победить в следующие две недели, или садиться за стол. А победить в две недели он не может: пока Home Fleet вернётся, пока резервные дивизии подтянутся с севера, пока наладится снабжение плацдарма — пройдёт не меньше недели. Немцы за неделю закрепятся.

И тогда Бек скажет: переговоры. Публично, на весь мир. Прекращение огня. Вывод войск в обмен на начало мирной конференции.

Черчилль не сможет отказать публично. Парламент не позволит.

Сталин отвернулся от окна.

— Что вам нужно от меня? — спросил Берия.

Хороший вопрос.

— Пока ничего, — сказал Сталин. — Ждём.

Берия встал, взял папку — не всю, только лишние копии, основные листки оставил на столе — и вышел. Дверь закрылась бесшумно.

Волков сел за стол. Придвинул к себе бумагу и стал писать — не приказы, не директивы, просто цифры и стрелки.

Бек получает мир с Англией. Когда — если переговоры начнутся пятого — шестого, мирная конференция может занять месяц, два. Скажем, к марту. Может раньше: Черчилль умеет торговаться, но умеет и принимать невыгодные условия когда они единственные. Итого — март сорок третьего Бек свободен на западе.

Дальше Бек разворачивается на восток. Не сразу — ему нужно время переформировать части, перебросить технику с западного направления, наладить снабжение. Минимум два-три месяца. Значит, активные действия — май — июнь сорок третьего.

Лето.

Волков написал на листке: «лето-43» и обвёл.

У Курчатова первое огневое испытание связки — по его собственной оценке, октябрь сорок третьего; первый пуск изделия — март–апрель сорок четвёртого. Курчатов называл эти сроки с осторожностью, и правильно делал: в таких программах оптимистичный расчёт почти всегда оказывается чужим. Реально — сорок пятый, не раньше. До тех пор бомбы нет.

Это был оптимистичный расчёт, и даже он давал простой ответ: год без страховки. Год, в который Бек может делать что захочет, а ответить нечем — не потому что армии нет, а потому что у него есть то, чего нет пока у Сталина. Баллистические ракеты, которые летят быстрее звука и которые нельзя перехватить. По Лондону он уже стрелял. По Москве не стрелял пока — но если разберётся с Черчиллем и развернётся на восток, стрелять начнёт.

Волков отложил карандаш и посмотрел на написанное. Год — в лучшем случае. Скорее два. Между тем, что будет пятого января, и тем, когда Курчатов даст что-нибудь, чем можно ответить.