Девять узлов. До Ньюхейвена двенадцать миль. Это час двадцать. Навигационные сумерки через час; после них из Абвиля поднимется следующая волна, и среди них могут быть «дорнье» с планирующими бомбами, против которых девять узлов на управлении машинами — не корабль.

Маршалл стоял на мостике. Слева берег, свой, в двенадцати милях. За кормой — «Блэнкни», раненый, с креном и дымом.

— «Блэнкни», курс два девяносто. «Лиддесдейл» впереди. Ход девять.

Он мог бросить «Блэнкни» и дойти до порта за тридцать минут. Ни один устав этого не запрещал. Но в проливе уставы кончились в начале января, когда немцы высадились у Фолкстона, и с тех пор корабли возвращались парами или не возвращались.

«Лиддесдейл» сбросил ход. Два эсминца шли к Ньюхейвену, один за другим, и Маршалл стоял на левом крыле мостика и считал минуты.

В пять пятьдесят запросил Портсмут по УКВ: воздушное прикрытие. Ответ через четыре минуты: два «Спитфайра» из Тангмера, подлётное время двадцать минут. К шести четырнадцати они будут над кораблями. Или не будут.

В шесть двенадцать «Спитфайры» прошли над мачтой «Лиддесдейла» на высоте пятьсот футов, покачали крыльями и ушли на юг, в серое предрассветное небо. Их моторы звучали иначе, тоньше. Маршалл проводил их взглядом.

В шесть пятьдесят три «Блэнкни» вошёл в Ньюхейвен первым. «Лиддесдейл» за ним. На причале стояла аварийная команда: два пожарных расчёта, санитарная машина, портовый офицер с планшетом. Рэндолл стоял на мостике «Блэнкни» и отдавал команды швартовой партии. Дым из кормовой надстройки уже не шёл. Крен выправили контрзатоплением, но корма сидела низко, и волна от буксира плеснула на кормовую палубу.

Маршалл спустился на причал. Ноги на бетоне после семи часов на качающейся палубе казались чужими. Он прошёл к санитарной машине. Четыре тела в брезентовых мешках лежали у борта «Блэнкни», и матросы выносили их по сходне, по два человека на мешок. Маршалл знал двоих по имени: комендор Пэйн и сигнальщик Доусон. Остальных двоих видел, но фамилий не помнил. Он стоял на причале и смотрел, как мешки кладут в машину.

Портовый офицер подошёл.

— Коммандер Маршалл? Рапорт к девяти ноль-ноль в Портсмут.

— Понял. Потери «Лиддесдейла»: два раненых, оба легко. Два пробития ниже ватерлинии, заделаны пластырем. Для заварки нужен док, это двое суток.

— «Блэнкни»?

Маршалл посмотрел на «Блэнкни». Корма с чёрной дырой вместо четвёртого орудия. Рваная сталь. Обгоревшая краска.

— Это к Рэндоллу.

Он пошёл по причалу к штабному бараку. На полпути остановился, обернулся. За молом, за серой январской водой, на юго-востоке, далеко, стоял дым. Не корабельный, не фабричный. Гастингс горел третью неделю, и дым от него при восточном ветре был виден из Ньюхейвена.

Маршалл смотрел на дым. Потом повернулся и пошёл дальше.

Через двенадцать часов — следующий выход.

Приказ пришёл двадцать шестого января, утром, с фельдъегерем из штаба фронта. Фельдъегерь приехал на полуторке, которая застряла в полукилометре от расположения полка, и дошёл пешком по колее, проваливаясь в снег выше голенища. На нём была шинель без знаков различия и планшет на ремне через плечо. Он вошёл в штабную землянку, спросил капитана Джугашвили, предъявил удостоверение и отдал конверт.

Яков расписался в книге, взял конверт и вышел наружу. Читать при дежурном и писаре не хотел.

На дворе было минус восемнадцать. Небо низкое, серое, без движения. Снег лежал плотно, утоптанный вокруг землянок и нетронутый дальше, за капонирами, где стояли орудия. 112-й артиллерийский полк занимал позиции на западной окраине Воронежа с мая прошлого года. Девять месяцев. Пристрелочные данные по всем ориентирам были готовы ещё летом. Снаряды поступали регулярно. Стрелять было не в кого.

Яков вскрыл конверт. Один лист, машинопись.

«Капитана Джугашвили Я. И. откомандировать в распоряжение штаба 7-й отдельной армии (г. Петрозаводск) для назначения на должность командира дивизиона в составе артиллерийского полка, формируемого из частей Карельского фронта. Убытие не позднее 30 января 1943 г. Основание: директива Генерального штаба № 0047 от 24.01.1943.»

Подпись: начальник штаба фронта.

Яков прочитал дважды. Сложил лист, убрал в карман гимнастёрки.

Карельский фронт. Финны подписали мир пять дней назад, об этом передали по радио двадцать второго. Дивизии с Карельского перешейка освобождались и шли на переформирование. Артиллерийский полк из этих частей — значит, новый, сборный, из тех, кого снимают с тихого участка и ставят туда, где будет шумно. Куда именно, в приказе не сказано. Петрозаводск — это только пересыльный пункт.

Командир дивизиона. Не полка — дивизиона. Три батареи, двенадцать орудий, сто с лишним человек. Это повышение: он был командиром батареи. И это компромисс: дивизион — не передовая, но и не резерв. Дивизион стоит за пехотой, в двух-четырёх километрах от линии. Стреляет, но не ходит в атаку. Попадает под контрбатарейный огонь и авиацию, но в плен не берётся.

Яков стоял у землянки и смотрел на конверт в руке. Двадцать четвёртого — директива Генштаба. Двадцать шестого — приказ в Воронеже. Два дня. Для армейской бюрократии это мгновенно. Значит, звонили.

Он вернулся в землянку. Дежурный лейтенант Сазонов сидел у телефона и записывал в журнал.

— Подполковник Гречко на месте?

— На позициях, товарищ капитан. Будет к обеду.

— Когда вернётся — передайте: у меня приказ из штаба фронта, ему нужно видеть.

Яков сел за стол. Стол был сколочен из снарядных ящиков, и на нём лежала карта района, с пристрелочными данными, которые Яков вычислял лично в июне. Он знал эту карту так, как знают квартиру, в которой прожили год: каждый ориентир, каждый угол, каждое мёртвое пространство. Карту нового района он не знал. Не знал ни местности, ни орудий, ни людей.

Ему было тридцать пять лет. С Халхин-Гола — четвёртый год в армии. Из них полтора — на этой войне. Из полутора — девять месяцев в резерве, без единого выстрела. Из ста двенадцатого полка не ушёл ни один снаряд в сторону противника с мая сорок второго. Солдаты это знали. Офицеры — тоже. Никто не спрашивал почему: не принято. Но Яков видел, как на него смотрят, когда он проходит мимо орудий. Не с жалостью, не со злостью. С пониманием. Они знали, чей он сын, и знали, что это значит. Он это видел и ничего не мог с этим сделать.

Теперь мог.

Подполковник Гречко пришёл в двенадцать тридцать. Снял тулуп, сел, прочитал приказ.

— Карельский. — Гречко положил лист на стол. — Финны подписали.

— Да.

— Значит, дивизии идут на юг. Или в центр. — Гречко помолчал. — Никополь или Двина.

Яков не ответил. Он не знал и не мог знать.

— Дивизион — это хорошо, — сказал Гречко. — Командира батареи у нас хватает. Командиров дивизионов — нет.

— Я батарейный командир.

— Вы артиллерист, Яков Иосифович. Вы умеете считать. Дивизион — это та же батарея, только задач в три раза больше и спать в три раза меньше. Справитесь.

— Спасибо.

Гречко встал, надел тулуп.

— Сто двенадцатый полк вас будет помнить. — Он застегнул верхнюю пуговицу. — Не за стрельбу — за то, что люди сыты и землянки сухие. На фронте это ценится не меньше.

Вышел. Яков остался один.

В два часа он начал передачу дел. Вызвал командиров батарей, продиктовал порядок. Документация, имущество, пристрелочные карты, журналы. Старший лейтенант Чумаков, командир второй батареи, принял временное командование. Чумаков был из Саратова, молчаливый, точный, и Яков знал, что при нём ничего не потеряется.

Передача заняла два дня. Двадцать восьмого, в шесть утра, Яков вышел из землянки с вещмешком и чемоданом. Чемодан был тот же, с которым он приезжал к отцу второго января. В нём лежали бритва, смена белья, тёплые портянки, книга — «Война и мир», четвёртый том, заложенный на двести шестой странице — и письмо от Юли, полученное в ноябре. Больше ничего.