В шесть утра Сталин встал, оделся, спустился вниз. Спал четыре часа, плохо. Кунцево было серое от утреннего тумана, сирень у крыльца только начинала набирать бутон. Поскрёбышев был уже на месте — Поскрёбышев всегда был уже на месте, и Сталин много раз думал, что человеку, который никогда не опаздывает, нужно платить отдельно, потому что он стоит дороже своего жалованья.

— Доброе утро, товарищ Сталин. Сводка сверху. Василевский просит к одиннадцати по Кривому Рогу. Молотов будет в полдень со шведским вопросом. Жуков прислал телеграмму, заверена и пронумерована, без срочности.

— Лаврентий.

— Берия?

— Берия. Одного, без сопровождения. К десяти.

Поскрёбышев записал в книгу, не глядя на бумагу. У него был такой почерк, что записывать можно было не глядя, и всё равно потом всё прочитывалось.

— Что ещё, товарищ Сталин?

— Завтрак сюда. Чай крепкий. И Власика на час отпусти, пусть поспит.

Поскрёбышев чуть приподнял бровь — Власика отпускали редко, — но не переспросил. Кивнул и вышел.

Сталин сел за стол, открыл сводку. На Брянском фронте передвижек не было. Никополь держался. По северо-западу противник скрытно подтягивал резервы — ночные эшелоны, разгрузка вдали от станций; так делалось перед операцией, и фронт уже два дня просил усиления авиаразведки. На Алеутах американцы дожимали японский гарнизон у Атту: бои в горах, плохая погода, продвижения медленные — для Дальнего Востока это значило, что Япония ещё месяц будет смотреть на восток, а не на север. В Англии — тишина третьи сутки, что само по себе значило больше, чем любая шифрограмма. Бумага лежала на столе, серая, важная, и в ней не было ни одного слова про вчерашний подвал.

Это было правильно. Никто из читателей утренней сводки не должен был сегодня знать про вчерашний подвал, и никогда — про сегодняшний разговор.

К десяти подъехала машина. Власик, который всё-таки не пошёл спать — Власик не умел спать, когда ему отдавали такой приказ, — открыл Берии дверь. Берия вошёл: тёмный костюм, белая рубашка, галстук узлом, пенсне на переносице, тонкая кожаная папка под мышкой. На лице — ни следа того, что и он сегодня спал четыре часа.

— Доброе утро, Иосиф Виссарионович. Поздравляю.

— Садитесь, Лаврентий.

Берия сел напротив. Папку положил на колено, не открывая. Смотрел спокойно, без любопытства, тем смягчённым взглядом, каким смотрят, когда пришли слушать.

— Двое суток карантина на объекте — это техника. Завенягин обеспечит. Я хочу говорить о другом.

— Слушаю.

Сталин отодвинул сводку в сторону, освобождая стол. Положил перед собой левую ладонь, накрыл её правой.

— Сто девяносто восемь человек, Лаврентий. Список вы знаете. Часть составляли вместе со мной год назад, часть добавили вы потом, по своему. С сегодняшнего утра ни один из этих ста девяноста восьми не должен пропасть. Никаких. Ни уехать на похороны тётки в Тулу — после похорон не вернётся. Ни сесть не в тот поезд. Ни напиться до того, чтобы рассказать соседу по купе, на каком объекте работает.

Берия достал из кармана маленький блокнот в кожаном переплёте и серебряный карандаш. Записал одну строку. Поднял глаза.

— Семьи тоже?

— Семьи тоже. Дети, жёны, родители, братья-сёстры, племянники. Все. Не охрана у двери — а так, чтобы они сами не знали. Тихо. Как воздух.

— Понятно. — Берия записал ещё строку. — Срок?

— До сорок шестого, как минимум. Дальше — посмотрим.

— До сорок шестого, — повторил Берия и поставил у себя в блокноте дату.

Сталин отпустил пальцы, разнял ладони. За окном по аллее прошёл караульный — обычный пехотный ход, размеренный, шаг в шаг с тем, который слышался каждое утро уже семь лет.

— И ещё, Лаврентий. Слушайте внимательно, это важно.

— Слушаю.

— Я не хочу, чтобы они боялись.

Берия чуть приподнял подбородок. Он не понял, что эта фраза значит в практическом плане, но понял, что услышал её первым и от того человека, от которого её услышать было невозможно.

— Они должны работать спокойно. У кого нелады с жильём — дайте жильё. У кого жена застряла в эвакуации — верните жену. Алиханов просит послать сына в школу на Полянке — пошлите. Если кому-то для защиты докторской нужны три отзыва из закрытых ведомств — обеспечьте отзывы. Всё, что попросят, кроме одного: уехать с объекта.

— Принимаю.

— И ещё. Никаких разговоров с ними от моего имени. Ни вашего, ни вашего ведомства. Если кто из ста девяноста восьми услышит фразу «Иосиф Виссарионович лично просил передать» — это будет считаться предательством с вашей стороны. Они не должны знать, что их кто-то стережёт. Они должны знать одно: страна работает, и работа их нужна. Всё.

Берия записал. Подумал. Записал ещё.

— И Курчатову — ничего сверх обычного. Курчатов сам попросит, что нужно. Ему нужны люди, ресурсы, графит и тишина. Тишину ему дадите вы. По графиту и заводской части — Малышев, как прежде.

— Игорь Васильевич — порядочный человек.

— Поэтому и должен работать спокойно.

Берия закрыл блокнот, спрятал в карман. Карандаш — отдельно, в левый, верхний.

— Иосиф Виссарионович. Один вопрос.

— Спрашивайте.

— Ландау.

Волков задержал на секунду. Ландау сидел с тридцать восьмого, был выпущен в тридцать девятом по ходатайству Капицы, сейчас работал в Институте физических проблем и в списке стоял высоко. С Берией у Ландау были личные счёты — Ландау написал в тридцать восьмом листовку, которую читали при аресте, и Берия был тогда наркомом, при котором этот арест произошёл.

— А что Ландау?

— Если он попросит о чём-то, что я по прежней службе ему отказывал, — что делать?

— Дать.

— Понял.

Берия поднял глаза, опустил. По лицу ничего не прошло. Был у него этот талант — выслушать поручение, которое ему лично было неприятно, и положить эту неприязнь куда-то под язык, как монету, и потом её не достать. Очень немногие так умели.

— Иосиф Виссарионович, — сказал Берия. — Разрешите доложить раз в две недели по списку и раз в месяц по семьям.

— Разрешаю. Лично мне, в этой комнате, не на бумаге.

— Слушаюсь.

Он встал. Папку поднял с колена, но так и не открыл — папка ему сегодня не понадобилась. Он приходил слушать.

— Лаврентий.

— Да.

— Эти сто девяносто восемь — это люди, без которых страны через два года не будет. Без них — не будет. Понимаете?

— Понимаю, товарищ Сталин.

— И вы один в этой стране, кому я могу это поручить. Один.

Берия не ответил. Это и был ответ. Потом повернулся и вышел. Дверь закрылась тихо, без щелчка.

Сталин остался один.

За окном по аллее снова шёл караульный — тот же или другой, неважно. На столе лежала сводка фронтов, чашка чая, остывшая до коричневой плёнки, и пустая папка, которую Берия не открыл и оставил намеренно: «всё, что нужно было сказать, мы сказали без бумаги».

Он сидел, не двигаясь, и думал не словами, а как-то иначе — медленно перебирал то, что только что произошло, и каждый раз упирался в одно и то же. Двести человек теперь живут под Лаврентием. Он, Волков, отдал их сам. Других каналов не было. У Молотова — другая работа. У Малышева — не та власть. Берия — единственный, у кого хватит и людей, и денег, и привычки. Привычка тут была важнее всего.

Он встал, подошёл к окну. Берия садился в машину. Шофёр сидел с прямой спиной. Машина тронулась, по гравию аллеи прошёл шорох — и стих.

В стекле отражался кабинет: лампа, чашка, пустая папка. Вчера дрожали руки у Курчатова, когда стрелка пошла вверх сама. Курчатов видел, что сделал. У него самого руки сегодня не дрожали, и это, может быть, ничего не значило, а может быть значило, что он ещё не понял, что сделал — потому что то, что он сделал, начнёт работать не сегодня и не завтра, а где-то к сорок шестому году, и счёт будет другой, и счёт этот будет вести не он.

Он отвернулся от окна, подошёл к столу, поднял пустую папку. Внутри был один листок. Список ста девяноста восьми фамилий, отпечатанный на машинке, с пометками от руки в правом поле — мелким почерком, понятным только тому, кто его делал. Поверх первой страницы, в самом верху, недавно — графит ещё не растёрся пальцем — было дописано: