К половине двенадцатого третья линия была взята.

Дроздов перешёл с КП на третью линию в полдень. Лопухин ждал его у входа в немецкий блиндаж.

— Доклад.

— Третья линия взята. Сорок один убитый в батальоне за два дня. Раненых сто двадцать. Пленных — сто двенадцать. Подвоз ожидаем к шести вечера.

— Хорошо.

— До конца недели возьмём Никополь, — сказал Лопухин.

Дроздов посмотрел на него. Лицо лейтенанта было серое от усталости, в копоти, с двумя чистыми полосами от глаз — там, где Лопухин стирал их перчаткой. Глаза горели — не тем обычным боевым возбуждением, а чем-то более сложным, в котором было и восхищение, и страх, и желание показать, что он не боится.

— Не возьмём, — сказал Дроздов.

— Почему?

Дроздов посмотрел на свой сапог. На правом — на каблуке и на боковой стенке голенища — была свежая глина, поставленная за последние двадцать минут, пока он шёл от КП к третьей линии. Глина была не зимняя — серая, хрусткая, с песком. А весенняя — жёлтая, вязкая, тянущаяся ниткой за каждым шагом. Сейчас она была между зимней и весенней: не вязкая ещё, но уже не мёрзлая.

— Вот почему, — сказал Дроздов и кивнул на сапог. — Завтра грязь будет настоящая. Послезавтра — танки встанут.

Лопухин посмотрел на сапог. Потом на свой — у него тоже была глина. Помолчал.

— Я этого не учёл, — сказал он.

— Учитывайте.

— Есть.

Десятого марта артиллерия не ударила.

В пять утра, когда обычно делалась подготовка, на позиции батальона шёл дождь. Не сильный — тот, какой в марте на юге Украины называют «мокрая морось», слабый, но непрерывный, оседающий на шинелях мелкими каплями, и капли эти не скатывались, а впитывались. Дождь шёл уже три часа, и к рассвету земля под ногами уже не была мёрзлой. Дроздов это понял, выйдя в пять часов из блиндажа и сделав три шага. На третьем шаге его правый сапог провалился по щиколотку.

В половине шестого пришёл по телефону приказ Боголюбова: артподготовка отменяется. Атака переносится. В восемь — пробное движение силами одного штурмового взвода от каждого батальона. По результатам — решение.

В восемь часов штурмовой взвод Лопухина — двадцать восемь человек — пошёл от третьей линии в направлении четвёртой. Через пятьдесят метров стали идти медленнее. Через сто — ещё медленнее. Через двести — Лопухин по телефону:

— Товарищ старший лейтенант. Грязь по колено. Идём.

— Дальше.

Через триста метров:

— Грязь до бедра в овраге. Через овраг — невозможно без брёвен. Прошу разрешения обойти.

— Обходи.

Через четыреста метров — столкнулись с немецким боевым охранением. Два пулемёта в укреплённом окопе. Бой длился пятнадцать минут. Двое убитых у Лопухина. Дроздов отдал команду закрепиться и ждать.

В половине одиннадцатого по телефону пришла сводка от Маркина: танковая группа двадцать второй бригады остановилась в полутора километрах от цели. Шесть Т-34 из двенадцати завязли в грязи по диски, без возможности самостоятельного выхода.

В полдень Боголюбов отдал по армии приказ: атака на четвёртую линию переносится на неопределённый срок. Войска закрепляются на занятых позициях.

Дроздов прочёл приказ. Положил трубку. Посмотрел на карту.

Красным карандашом были обведены три немецкие линии — первая, вторая, третья. Все три за два дня. До четвёртой — полтора километра. До города — девять. До распутицы — три дня уже прошли. Сколько ещё, никто не знал — две недели, четыре, шесть.

Лопухин вошёл в землянку в час дня. Снял шинель, повесил на гвоздь — шинель стекла на пол водой. Сел.

— Стоим.

— Стоим.

Помолчали. Хабибулин принёс чай и поставил две кружки на стол.

— На третьей линии, — сказал Лопухин, — у меня в окопе сидит немец. Сапёр, ефрейтор, лет двадцати четырёх. Сдался один, без приказа. Говорит по-русски — выучил в плену. Я с ним поговорил час назад.

— О чём?

— О третьей линии. Что они её строили, кто проектировал, какие у них были инструкции на отход. Он рассказал. Сказал, что приказ отступать на четвёртую линию пришёл им вчера в шестнадцать ноль-ноль. Они третью отдавали по плану.

— И что?

— Они нас ждали. Четвёртую готовят как настоящую. Может быть, и её отдадут, если мы будем нажимать сильнее. И пятую. И шестую. И тогда мы войдём в Никополь, в котором ничего не будет. Сапёр сказал: на станции Никополь-товарный что-то грузят круглосуточно, он слышал гудки днём и ночью. Что именно — не знает, но видел, как мимо позиций проходили составы с чем-то тяжёлым, под брезентом.

Дроздов посмотрел на Лопухина.

— Рудничное оборудование. С шахт.

— Я тоже подумал.

Помолчали.

— Значит, мы возьмём пустой Никополь, — сказал Лопухин.

— Возможно.

— Тогда зачем мы здесь?

Дроздов не ответил сразу. Он знал ответ — его сообщили Маркин и командир полка ещё в феврале, на закрытом совещании: марганцевый бассейн нужен, потому что танковая промышленность Германии без него встанет к концу года. Если рудники возьмём живыми — восстановим за два-три месяца. Если пустыми — за восемь-четырнадцать. Каждый месяц задержки немецкого производства — месяц форы для нашего.

Но Лопухину он не повторил.

— Затем, — сказал Дроздов, — что я приказа отойти не получал. И не получу. Война не отменяется из-за того, что противник нас просчитал на ход вперёд.

Лопухин помолчал. Допил чай. Поднял шинель, надел.

— Я к роте. До семи вечера копаем землянки в третьей линии. Послезавтра — что прикажете.

— Что прикажу.

— Есть.

Лопухин вышел. Дверь блиндажа закрылась с глухим мокрым стуком.

Дроздов остался один.

В блиндаже было сухо — сапёры за ночь подняли пол на два дюйма выше, на брёвнах, и постлали доски. На стене висел немецкий плакат — мобилизационный, с орлом и буквами «Standhalten!» — «Держись!», — который Дроздов снимать не приказал, потому что подумал: пусть висит. Иногда напоминать самому себе, что и противник пишет на плакатах одно и то же, — не вредно.

Он подошёл ко входу. Открыл дверь. Стоял на пороге и смотрел.

Степь перед ним была не степью больше. Это было поле, прорытое окопами в три ряда, заваленное обломками блиндажей, гильзами, обрывками маскировочной сетки, кусками колючей проволоки. Над полем висел дождь. На дальнем горизонте, в девяти километрах, в той стороне, где должен был быть Никополь, столбом стоял дым — далёкий, серо-чёрный, поднимавшийся вверх и потом сносимый ветром на запад. Это горело что-то крупное.

Дроздов понял: это не пожар от бомбёжки. Это немецкие шахты, которые жгут перед взрывом. Рудничное оборудование, которое не успели вывезти. Десятки тысяч тонн, которые немцы оставляют ему пустой землёй.

Дроздов смотрел на дым ещё минуту. Потом закрыл дверь, вернулся в блиндаж, сел за стол. Написал в журнале боевых действий итог за три дня — цифры, которые и так знал наизусть. Сложил журнал. Убрал в железный ящик у стены.

В углу гудела печка. Хабибулин в соседнем помещении тихо пел под нос узбекскую песню, какую Дроздов слышал каждый вечер два года и слов которой так и не выучил.

Дроздов положил руки на стол, опустил голову на руки. Спать в это время дня было не положено — но он позволил себе пять минут.

Двадцать восьмого апреля в три часа двадцать минут утра старший лейтенант Дроздов стоял в той же землянке третьей немецкой линии, в которой просидел семь недель — с десятого марта по двадцать седьмое апреля, — и допивал кружку настоящего чая, который ординарец Хабибулин с прошлого месяца варил из нового пакета, полученного в составе апрельского довольствия командиров батальонов. Чай в довольствии был не из обычных норм — отдельный заказ, прошедший через штаб шестой гвардейской армии в конце марта, по подписи генерал-полковника Кирпоноса, и из тех восьми фунтов чая, которые в этой подписи значились, треть досталась командирам штурмовых батальонов фронта. Дроздову — двести грамм, в плоской жестянке с надписью «Грузинский чёрный, высший сорт».