К тридцать пятой минуте на участке между первой и третьей немецкой линиями не осталось ни одной точки, в которую не упал бы снаряд.

В пять часов пять минут артиллерия замолчала.

Тишина после артподготовки была не настоящей тишиной. Где-то впереди продолжали гореть склады — низкое глухое потрескивание; где-то стонали — далеко, тонко, без слов; где-то лопались боеприпасы в подбитых блиндажах. Но на фоне двухсот двадцати стволов, перешедших в режим прицельного огня по дальним целям, это было сравнимо с шёпотом после крика.

В пять часов восемь минут Дроздов поднял правую руку. Из траншей штурмовых взводов поднялись люди.

Дроздов оторвался от бинокля. Поднялся над бруствером окопа. Увидел: по фронту — на двух километрах — из земли вышли тёмные фигуры, по одному, по двое, по тройкам, и пошли вперёд, не быстро и не медленно, тем особым шагом, каким идут пехотинцы первой волны, когда знают, что артиллерия впереди потрудилась, но рассчитывать только на неё нельзя.

Все они шли по пашне, ещё мёрзлой сверху, тяжёлой снизу, неровной от воронок. Под ногами скрипел снег с песком, иногда хрустело что-то ломкое — обугленные палки колючей проволоки, обломки досок, гильзы. Дроздов смотрел в бинокль и считал шаги.

Двести метров — нет огня противника. Триста — нет. Четыреста — на правом фланге кто-то стрельнул из карабина и тут же замолк. Пятьсот — Чебыкин с СВТ, идущий в первой цепи, поднял руку: вижу цель. Опустил руку. Выстрелил. Пушкарёв по телефону: «Чебыкин снял пулемётчика, ориентир номер три».

Шестьсот метров — первая линия немецких траншей.

Она лежала перед штурмовыми взводами раскрытая, как разрытая могила. Артиллерия вынесла бруствер на длину сорока метров в одной точке, на тридцать в другой, на пятидесяти в третьей. Между этими точками — куски целой траншеи, в которой стояли немцы, у которых был выбор: сдаться или умереть. Большинство выбрали умереть — но не по выбору, а потому, что артиллерия не оставила им времени выбирать. Остальные сидели на дне траншеи или в полузасыпанных блиндажах, и когда советская пехота подошла, поднимали руки или поднимали оружие; и тех, кто поднял руки, брали в плен, а тех, кто поднял оружие, не брали.

Бычков по телефону: «Первая рота на первой линии. Сопротивление слабое. Двое убитых. Шестнадцать пленных, считаем». Митрохин и Лопухин подтвердили: прошли.

— Не задерживаться на линии, — сказал Дроздов в трубку. — Цель — вторая линия. Темп.

Он опустил бинокль. Через десять минут пехота ушла в траншею и за неё, в дым и пыль, поднятые тающим снегом и догорающими блиндажами.

Дроздов посмотрел на часы. Пять тридцать восемь.

Тридцать минут — и первая линия взята. По темпу осени сорок второго года, когда брали такую же линию у Каменки, это было быстро. По темпу того, что Дроздов хотел сегодня, — идти ещё четыре часа.

Он вылез из окопа. Хабибулин и связной Лютый вытащили за ним полевой телефон, провод на катушке и две сумки с боезапасом для автомата. Сам Дроздов нёс свой ППШ и планшет с картой.

К немецкой первой линии они шли семнадцать минут.

На первой линии немцы лежали так, как лежат люди, попавшие под полное артиллерийское накрытие: некоторые в позах последней секунды — кто-то закрывая голову руками, кто-то сжавшись, — но большинство уже не в позах, а просто кучами того, что было их телами. Дроздов прошёл мимо, не глядя долго: смотреть долго — это терять время и силу. Он шёл к ротному КП первой роты, который Лопухин развернул на месте бывшего немецкого блиндажа.

Лопухин стоял у входа. Шинель в копоти, лицо в саже, шапка набекрень.

— Товарищ старший лейтенант.

— Доклад.

— Первая рота прошла первую линию полностью. Двое убитых: рядовые Терехин и Седов. Раненых семь, из них трое тяжело. Пленных — двадцать два. Боеприпасов израсходовано около четверти. Готов идти на вторую.

— Идите.

— Темп прежний?

— Темп прежний.

Лопухин козырнул. Лицо у него было сосредоточенное, не молодое, как полтора часа назад в землянке. Дроздов подумал: первый бой в этом батальоне. Видно.

К семи часам утра батальон прошёл второй ряд проволочных заграждений и подходил ко второй немецкой траншее. К восьми — вторая траншея была взята. К девяти — батальон вышел на чистую местность между первой и второй линиями обороны: открытое поле, шириной восемьсот метров, ничем не прикрытое, по которому шла дорога с гравием.

На дороге стоял немецкий грузовик «Опель-Блиц», брошенный экипажем при отступлении. Двигатель работал на холостых — водитель не успел заглушить. У переднего колеса сидел немецкий солдат, раненый в живот, лет восемнадцати, с серым лицом. Он не поднял оружия. Дроздов прошёл мимо. Через десять метров остановился, обернулся.

— Хабибулин.

— Я.

— Санитар через двадцать минут пройдёт. Скажешь — этого тоже взять.

— Есть.

Хабибулин обернулся. Дроздов пошёл дальше. Почему распорядился — не думал. Серое лицо, пустые глаза. Может быть, этот немец был похож на Чебыкина в июле сорок второго, когда Чебыкин впервые увидел убитого им человека и неделю не спал.

К одиннадцати утра батальон вышел ко второй немецкой линии обороны. К полудню — она была взята. Здесь немцы стреляли — недолго, но всерьёз. Дроздов потерял ещё восемь человек убитыми и четырнадцать ранеными. На второй линии взяли тридцать четыре пленных, из них двое — офицеры.

— Стой, — сказал Дроздов Бычкову по телефону. — Не иди на третью. Закрепись на второй. Жди приказа.

— Закрепиться?

— Закрепиться. Третью мы будем брать завтра. Сегодня — до сумерек на второй.

Митрохину — то же. Лопухину — то же.

Он не объяснял почему. По плану армии на восьмое марта значилось «прорыв первой и второй линий, выход на исходный рубеж для атаки на третью». На девятое — «прорыв третьей линии». Темп держался, и идти быстрее темпа — это значит оторваться от соседей, остаться без артиллерийского сопровождения, без подвоза, и упереться в третью линию свежими, но без тыла.

В шесть вечера батальон закрепился на захваченной второй линии. Раненых вывезли тыловыми санями. Подвоз снарядов был организован к восьми. Кухня дошла к десяти, и в землянках сварили щи с тушёнкой. Дроздов поел в одиннадцать, в бывшем немецком блиндаже, вместе с Хабибулиным и Лютым. Молча.

Девятого марта артиллерия ударила в семь часов утра.

Не так массированно, как восьмого — пятьдесят минут вместо тридцати пяти, сто двадцать стволов вместо двухсот двадцати, без «Катюш» и без артдивизии прорыва. Удары пришли по третьей немецкой линии — по гребню невысокой гряды, отметка тридцать восемь и одна десятая.

После пятидесяти минут артподготовки штурмовые взводы пошли. На этот раз немцы стреляли больше: третья линия была прикрыта с фланга батареей восьмидесяти восьмимиллиметровых орудий — «ахт-ахтов», которые одинаково хорошо били и по воздуху, и по бронетехнике, и по пехоте. «Ахт-ахт» бил по второму батальону соседнего полка, и в шесть часов сорок минут утра танк Т-34, прорывавшийся к высоте в составе танковой группы двадцать второй бригады, был подбит с одного попадания в правый борт, и из четверых членов экипажа спаслись двое — мехвод и наводчик, оба обгорели.

Дроздов видел это с правого фланга. Видел, как танк остановился, как из него выскочили двое, как третий — командир — повис в люке башни, не падая внутрь и не падая наружу. Видел дым — чёрный, столбом, и потом, через четыре минуты, как в нём начал лопаться боекомплект.

Горящий танк не походит ни на что другое в этой войне. Артиллерийский залп — это звук и удар. Стрельба из автомата — нарастающий и убывающий стук. А горящий танк — это медленный, чёрный, неотменимый процесс, в котором нет ничего быстрого и который кончается всегда одинаково: остатками без формы, на одном месте, где остался ровный круг обгоревшей земли.

В девять утра рота Лопухина первой вошла на третью линию.

Бой за неё был долгим — два с половиной часа. На третьей линии у немцев сидели свежие, переброшенные ночью из резерва, скорее всего из триста двадцать четвёртой пехотной. Они держались по уставу, без паники, в траншее полного профиля, с двумя станковыми пулемётами на ротном участке. Лопухин потерял пятнадцать человек убитыми — больше, чем за весь предыдущий день. Бычков — двенадцать. Митрохин — девять.