Боголюбов отдал команду: два дивизиона 122-мм гаубиц М-30, двадцать четыре ствола, пристрелка по немецким позициям на набережной. Десять снарядов на ствол. Двести сорок снарядов на узкий участок длиной триста метров.

Дроздов знал этот полк. Сорок седьмой артиллерийский полк, прибывший с Карельского в феврале. Командир одного из дивизионов — Джугашвили, по имени Яков, артиллерист с Халхин-Гола. Маркин говорил об этом дивизионе в марте: «Молодой капитан, отец у него известный, ставит дело строго». Дроздов про себя удивился — но не отвлёкся.

В семь двадцать батарея отстреляла. Огонь немецких пулемётов смолк. В семь сорок пять разведвзвод Хорошева снова двинулся к набережной. На набережной — никого. Только следы спешного отхода: брошенные ленты для пулемётов, гильзы, шинель одного, рация другого, наполовину разбитая. Немцы ушли.

Но мосты — не ушли вместе с ними.

В два часа одну минуту ночи второго мая один из трёх мостов через рукав Днепра взлетел в воздух. Через тридцать секунд — второй. Через минуту — третий. Дроздов проснулся в землянке комендантского пункта — он переселился туда первого вечером — от первого взрыва. Вышел во двор школы. С набережной — в четырёхстах метрах — было видно: три столба воды поднялись над рукавом, осыпались, и на месте мостов остались торчащие из воды куски ферм, бетонные оголовки и кучи обломков на берегу.

Дроздов смотрел минуту. Потом вернулся в дом.

К четырём часам утра поступил доклад из артиллерийских разведпатрулей: немецкий арьергард полностью покинул район Никополя и уходит на Кривой Рог по северной дороге через Александровск. Кроме того, на южном просёлке, через Шолохово, обнаружена отдельная колонна — примерно пятьдесят автомашин, без боевого охранения, — по всей видимости, тыловые и хозяйственные подразделения, отставшие от основного эшелона эвакуации. Скорость — около двадцати километров в час. Штаб запросил авиаудар по тыловой колонне. Кирпонос приказал: бить, как рассветёт.

В пять часов двенадцать минут три Ил-2 из триста пятьдесят шестого штурмового авиаполка вышли на колонну южнее Весёлых Тернов. Колонна шла по просёлку в одну нитку, без зенитного прикрытия, без интервалов — так ходят те, кто уверен, что за ними уже не придут. Штурмовики отработали в два захода: первый — эрэсами по голове и хвосту, чтобы запереть дорогу, второй — пушками и бомбами по середине. Через двадцать минут подошла вторая тройка.

Утром второго мая Дроздов проснулся в семь, попил чая, надел шинель и вышел на улицу. Город не горел. На горизонте на западе поднимался тонкий чёрный дым, едва различимый на бледном утреннем небе. Над посёлком Марганец, на той стороне рукава, висел другой дымок — от чего-то догорающего в подвалах, может быть, от последних остатков рудничного оборудования.

На столе в комендатуре лежала утренняя сводка. Дроздов прочёл: штурмовики накрыли тыловую колонну южнее Весёлых Тернов в два захода. Головные и замыкающие машины сожжены в первом заходе — дорога заперта. Остальное добили во втором. Из пятидесяти машин уничтожено до тридцати. Остатки бросили технику и рассеялись по балкам. Потерь у штурмовиков — ноль: зенитного прикрытия у колонны не было. Чёрный дым на горизонте был оттуда.

Дроздов сложил сводку. Тридцать машин. Двести, может быть триста немцев, которые больше не дойдут до Кривого Рога. Не окопаются, не выставят пулемёты, не убьют никого из его людей через два месяца на новом рубеже. Это была та арифметика войны, в которой каждая сожжённая машина на чужом марше — это чья-то сохранённая жизнь на своём.

Дроздов прошёл к набережной. Сел на бетонную тумбу у разрушенного моста. Смотрел через воду рукава, на ту сторону. Под ногами — щепки, обрывки кабеля, гильзы. Слева, в полусотне метров — два бойца разведвзвода: лежат в шинелях на земле, спят, оба новые, обоих он знал по фамилии. Справа — никого. Где-то в городе хлопнула дверь. Где-то прокричал петух — тот первый петух, которого Дроздов услышал в этом городе, и который означал, что война отсюда отступила, может быть, ненадолго.

К нему подошёл Лопухин — без шинели, в гимнастёрке, тонкий, постаревший за два месяца на пять лет.

— Товарищ старший лейтенант.

— Лопухин.

— Город наш.

— Город наш.

— Полтора миллиона тонн руды в год, — сказал Лопухин. — Раньше. Сейчас — ноль.

— Сейчас ноль.

— Жалко.

— Жалко.

Помолчали. На том берегу, у развалин одной из шахт, кружилась пара ворон — спустилась, поднялась, спустилась снова. Хабибулин подошёл сзади, поставил на бетонную тумбу рядом с Дроздовым жестяную кружку с чаем.

— Товарищ старший лейтенант. Чай.

— Спасибо, Хабибулин.

Дроздов взял кружку, обнял её обеими руками. От кружки шло тепло — то самое, утреннее, домашнее тепло, какое бывает только от первого чая, выпитого на улице после долгой ночи. Он сделал глоток. Чай был настоящий, грузинский, высший сорт, из апрельского довольствия. На том берегу всходило солнце, серо-розовое, ровное. На западе — там, где штурмовики два часа назад накрыли колонну, — над горизонтом стояла тонкая грязная полоса, едва отличимая от утренней дымки.

Восемьдесят километров до Кривого Рога. Полтора месяца, может быть два, на подготовку. Двести пятьдесят тысяч человек у Кирпоноса в шестой гвардейской. У него в батальоне — сто пятьдесят шесть.

Дроздов допил чай. Поставил кружку на бетонную тумбу. Встал.

— Лопухин.

— Слушаю.

— Готовим город к работе. Развернуть комендатуру, обозначить улицы, найти оставшихся гражданских и записать. Хорошева — на западную окраину, наблюдение в сторону Кривого Рога. Завтра — доклад в штаб полка по форме номер семь.

— Есть.

— Я в школу. К Хабибулину. Спать четыре часа.

— Понял.

Дроздов пошёл по улице обратно. Сапоги стучали по разбитой плитке. На углу улицы, у разрушенного дома, стоял мальчик лет десяти — тот самый, чью мать угнали в Германию в феврале. Он смотрел на Дроздова молча, не отворачиваясь и не подходя. Дроздов кивнул ему. Мальчик кивнул в ответ.

В семь часов утра второго мая тысяча девятьсот сорок третьего года Никополь был советским городом. Тонкий дымок над рудниками шёл с того берега, ветер с юго-востока нёс его на запад, и в этом дыме растворялись восемь месяцев немецкой работы по эвакуации, и шестьдесят восемь процентов рейховского марганца, и восемь-четырнадцать месяцев форы для танковой промышленности противника, которые сейчас становились форой нашей.

Дроздов шёл в школу, к чаю и к четырём часам сна, и думал о том, что Кривой Рог — это не его. Кривой Рог — это другой человек, другой батальон, другая фамилия в наряде. А его задача — то, что он сделал за эти двое суток.

Сделал.

Первого мая в одиннадцать утра оберст Альфред Хартман сидел в подвале здания, в котором до тридцать девятого года располагалось отделение «Никопольского кредитного товарищества», после тридцать девятого — районный отдел Госбанка СССР, а с августа сорок первого по апрель сорок третьего — финансовая часть немецкой оккупационной администрации Никопольского района. Был этот подвал, в отличие от наземных этажей, цел: верхние два этажа в феврале сорок третьего были разобраны на дрова и стройматериалы, потому что немецкий гарнизон, готовясь к эвакуации, разбирал всё, что мог использовать, оставляя противнику только стены и фундаменты. Подвал не разобрали по двум причинам: в нём была единственная исправная во всём квартале голландская печь, которая ставилась ещё купцом Розенбергом в восьмом году, и в нём же был сейф фирмы «Чубба и сын» — английский, тысяча девятьсот тринадцатого года, четырёхдверный, с двумя замками и часовым механизмом, который немцы за полтора года так и не научились открывать; Хартман подозревал, что внутри сейфа что-то лежит, потому что иначе зачем бы советы потратили на бронированную дверь столько труда. Что именно — он не знал и не собирался узнавать.

Подвал был длинный, узкий, с двумя помещениями: первое — бывшая операционная (приёмное окно с решёткой, конторская стойка, скамья для очереди), второе — задний кабинет, где сейчас стоял хартмановский командный пункт. В первом помещении сидели два связиста и работала рация. Во втором — Хартман один: при нём стол, на столе карта города и кружка кофе, на стене — два листка приказа, один полевой телефон и одна керосиновая лампа.