Гальдер не смотрел вниз. Он перечитывал директиву. Шесть пунктов — сроки, эшелоны, снабжение, арьергард, — и главное: шахты подрываются только после письменной команды Гальдера, не раньше двадцатого марта. Самовольный подрыв — преступление против Рейха.

Гальдер перечитал директиву трижды. Не для того, чтобы найти ошибки — ошибок не было, директиву составил его адъютант майор Шерф, который ошибок не делал. Перечитал, чтобы убедиться, что Бек прочитает и поймёт без объяснений.

В четыре пятнадцать пополудни «Шторх» приземлился на аэродроме в Темпельгофе, на полосе номер три, очищенной от снега. Краузе вырулил к ангару. Гальдер сошёл. У трапа стоял Тресков, начштаба Бека, в шинели с генеральскими петлицами, и автомобиль с водителем за рулём.

— Господин начальник Генерального штаба.

— Тресков.

— Канцлер ждёт. Я провожу.

Они поехали на Вильгельмштрассе. По пути молчали — у обоих было слишком много того, что говорить нужно было только в кабинете канцлера, не в машине. Берлин по сторонам проходил серым: дома, лишённые ярких вывесок, тротуары с лужами от мартовской слякоти, прохожие в тёмных пальто. На углу Унтер-ден-Линден стояла очередь к булочной — человек тридцать, в основном женщины. Гальдер посмотрел и отвернулся.

— Что Иачино? — спросил он, чтобы что-то сказать.

— Готовится к выходу в Аденское море. Дёниц передал сведения о британских конвоях. Через две недели.

— Хорошо.

Машина свернула на Вильгельмштрассе. У ворот рейхсканцелярии прошли через два поста охраны — формально, без задержки. Тресков провёл Гальдера прямо в кабинет.

Бек сидел за столом — в той же позе, что всегда: прямо, обе руки на столе, чуть наклонившись над раскрытой папкой. На носу — очки в тонкой металлической оправе, такие же, как у Гальдера. Они никогда не обсуждали этого совпадения.

— Франц.

— Людвиг.

Бек поднял глаза от папки, снял очки, положил их на стол.

— Никополь?

— Никополь. Эвакуация. Восемнадцать дней вместо сорока четырёх. Но для этого нужно сорок эвакуационных эшелонов в сутки через Александровск вместо двадцати. Снабжение фронта перенаправляется на Кривой Рог. Раненых вывозим параллельным маршрутом.

— Кто страдает?

— Никто критически. Снабжение дойдёт с задержкой на сутки. Подвижной состав не вернётся вовремя — дефицит вагонов в Рейхе на две-три недели.

— Шахт согласен?

— Шахт сказал: «не я решаю». Он не возражает.

— Промышленность?

— Шпеер не знает ещё. Я ему звонить не стал — это твоё решение.

Бек кивнул. Взял очки, надел.

— Дай посмотреть.

Гальдер положил перед ним папку с директивой. Бек читал медленно, параграф за параграфом, иногда возвращаясь к началу. Гальдер ждал. В кабинете было тихо. На каминной полке тикали часы — те самые, в позолоченном корпусе, которые Бек унаследовал от прежнего жильца и которые шли неровно: то отставали на десять минут в сутки, то догоняли.

Бек закончил читать. Снял очки.

— Шестой пункт. Сигнал на отвод арьергардов. Кто отдаёт?

— Я. По согласованию с Клейстом.

— Хорошо. — Бек взял ручку. — Подписываю.

Расписался — внизу третьей страницы, мелким аккуратным почерком, который у него остался с прусской военной школы. Поставил дату: «3.III.1943». Закрыл папку, подвинул к Гальдеру.

— Что-нибудь ещё?

Гальдер посмотрел на него. Бек выглядел так же, как всегда, — те же глаза с лёгкими тёмными кругами, та же ровность голоса. Но что-то изменилось. Может быть, плечи стали тяжелее. Может быть, в углах рта появилась складка, которой не было.

— Англия, — сказал Гальдер. — Плацдарм держится?

— Держится. Штудент закрепился. Бои у Эшфорда. Британские резервы подходят медленно — у них железные дороги в Кенте перерезаны нашей авиацией.

— Долго можно держать?

— Месяц. Может быть, шесть недель. Если Черчилль не уступит — отведём. Если уступит — закрепим.

— Уступит?

— Вотум недоверия в парламенте через две недели. Если Черчилль проиграет — новый кабинет начнёт переговоры. Если выиграет — будет другой расчёт.

Гальдер кивнул. Развития нет — все ждут парламента.

— Я полечу обратно.

— Лети.

Гальдер взял папку. У двери обернулся.

— Людвиг.

— Что?

— Если Черчилль уступит — то, что я делаю на Юге, станет ненужным. Танки будут нужны меньше, потому что войны на одном фронте не будет.

— Не станет ненужным. Танки будут нужны всегда. Только не так срочно.

Гальдер кивнул и вышел.

В кабинете остался один Бек. Он посмотрел на закрытую дверь, потом на стол, потом на верхний ящик стола, в котором с ноября лежал конверт с красным сургучом — нераспечатанный, неизменный. Ящик был заперт. Ключ в кармане кителя. Бек не пошевелился, чтобы открыть. Снял очки, положил на папку, которую только что подписал, и стал смотреть в окно, где в темнеющем небе над крышами Вильгельмштрассе уже зажигались первые точки звёзд.

Тресков проводил Гальдера обратно к машине. По пути сказал:

— У меня просьба.

— Слушаю.

— Я хочу на фронт. Я говорил с канцлером в мае, он отказал. Сейчас я снова прошу. Любую должность — корпус, дивизия, бригада, всё равно. Где идёт настоящая работа.

Гальдер посмотрел на него. Хороший офицер. И хороший человек, что бывало реже.

— Я ему скажу.

— Спасибо.

— Не благодари. Я не знаю, что он ответит.

— Я знаю, что он ответит. Откажет. Но я хочу, чтобы он отказывал каждый раз, не один раз навсегда.

Гальдер посмотрел на него ещё секунду. Потом кивнул.

— Я скажу.

В машине, по пути на Темпельгоф, Гальдер думал не о Трескове и не о Никополе. Он думал о том, что Бек последние месяцы сидит в кабинете дольше обычного, выходит на прогулки реже, и в углах его рта появилась складка, которой раньше не было. Может быть, оттого, что война, которую он принял в декабре сорок первого как пятилетнее усилие, оказалась десятилетней. Может быть, оттого, что в верхнем ящике его стола что-то лежит, о чём он не говорит даже с Тресковым. Гальдер не спрашивал. Не его дело.