Факт третий: в районе Орла и в районе Воронежа новых концентраций сравнимого масштаба не наблюдалось. Южное направление — Никополь — было целью основного удара, а не отвлечения.

Факт четвёртый: советская авиация увеличила число вылетов разведчиков над Никопольской лукой с двадцать восьмого февраля втрое. Цели — артиллерийские позиции, расположение дотов, выходы из балок к городу. Пристрелка целей по аэрофотосъёмке.

Гальдер дочитал общую часть. Перешёл ко второй — приложениям с фотографиями. Синельниково, снятое с высоты три тысячи метров позавчера, в первый ясный день за две недели. На фотографиях были видны платформы с орудиями под брезентом, тягачи, палатки полевого парка к западу от станции, и — это Гелен отметил особо — две новые ветки, проложенные за десять дней между станционными путями и грузовым двором. Не временные — постоянные, на шпалах, с балластом. Снабжение строилось надолго. Не одна операция — несколько.

Гальдер закрыл папку. Откинулся в кресле — обыкновенном офицерском, дубовом, с прямой спинкой, какое стояло в кабинете до него и будет стоять после, потому что менять кресла в Мауэрвальде было не положено. Посмотрел на карту.

Никопольская лука. Синяя петля Днепра вокруг города, тонкая жилка реки, открытая степь по обе стороны. Точки немецких позиций — шестая линия, на которой советы остановились в сентябре прошлого года. Точки железнодорожных подходов с севера, со стороны Запорожья, — отмеченные красным карандашом полтора месяца назад, когда поступили первые сообщения о финском мире.

Гальдер не удивился тому, что прочитал в сводке. Он просчитал это в ноябре прошлого года, в Берлине, когда стоял перед Беком и говорил: «Если финны подпишут — до марта, может быть, до апреля». Финны подписали двадцать первого января. Сегодня третье марта. Советские эшелоны с Карельского — двадцать восемь штук за двадцать дней.

То, что планировалось как предсказание, становилось расписанием.

Хайнеман принёс кофе — чёрный, без сахара. Кофе был не настоящий — суррогат из жжёного ячменя с цикорием. Гальдер не пил настоящего с сорок второго года. Привычка пить суррогат, говорил он сам себе, экономит нервы: когда настоящего нет, тебе не больно, что нет настоящего. Формула не очень убедительная, но удобная.

Он поднялся, подошёл к карте, взял со стола простой графитовый карандаш и обвёл район предполагаемого удара мягким контуром — не для протокола, а чтобы рука запомнила границы того, что он сейчас будет считать.

Считать он начал с марганца.

Шестьдесят восемь процентов бронетанковой стали Рейха шли из Никополя. Цифра была у Гальдера в голове с декабря сорок первого, когда он впервые сел изучать промышленную карту захваченных территорий. Заменить было нечем — ни полностью, ни наполовину: Грузия в советской зоне, Южная Африка под британским контролем, остальные источники давали крохи. Если Никополь падал в марте — танковая промышленность Рейха к ноябрю теряла половину выпуска брони. Не сразу: складские запасы марганца обеспечивали производство на восемь месяцев. Но к ноябрю танки будут нужны больше, чем когда-либо. Не для наступления — для удержания фронта.

Поэтому марганец надо было не удержать, а эвакуировать. Получить максимум до момента, когда оборона становится невозможной, а потом отойти, не оставив противнику ничего, что он мог бы использовать. Оборудование демонтировать и увезти, шахты подорвать. Чтобы противник, заняв территорию, обнаружил пустоту.

Так Манштейн сделал с Крымом в октябре прошлого года: вывел две дивизии, оставил арьергарды на Перекопе, демонтировал и вывез всё, что можно было вывезти, оставил советам полуостров с разрушенной инфраструктурой. Манштейн тогда сказал: «Я выводил армию, а не работал транспортной конторой». Гальдер ответил: «Сделай и то и другое». Манштейн сделал.

С Никополем должно было быть так же. Только сложнее: марганец — не моряк, его не вывезешь на корабле. Его нужно по железной дороге, эшелонами, через узлы, забитые санитарными и снабженческими, через территорию, которая весной превратится в грязевую трясину.

Шесть недель — эту цифру Гальдер уже называл Беку в ноябре. Двести двадцать эшелонов. Узел Александровск, по докладу инженера Шторма, пропускал сорок составов в сутки во всех направлениях, из них на эвакуацию — не больше двадцати. Остальные шли на снабжение фронта, на раненых, на возврат пустого состава. При таком ритме — сорок четыре дня.

Гальдер записал на листе бумаги: «44». Подумал. Дописал рядом: «60». Шестьдесят составов в сутки — это значило снимать с других направлений, отказывать в очереди боеприпасам и раненым, чтобы дать дорогу марганцу. Решение было не его. Решение было Бека.

Он взял трубку телефона — не ту, что для оперативной связи с фронтами, а другую, на маленьком столике у окна, с пометкой «Reichshauptstadt».

— Шахт.

— Гальдер. Доброе утро. Никополь. Эвакуация оборудования. По текущему графику — сорок четыре дня. Мне нужно сократить.

— Это не я.

— Я знаю. Сколько составов в сутки может пропустить Александровск, если дать ему приоритет?

Пауза. На том конце Шахт думал. Гальдер слышал, как он отстукивает что-то по столешнице — карандашом или пальцем.

— При перенаправлении снабжения на Кривой Рог — тридцать пять. Может быть тридцать семь. Сорок — нет.

— Шестьдесят.

— Что?

— Шестьдесят составов в сутки. Восемнадцать дней вместо сорока четырёх.

Шахт молчал три секунды.

— Это сверх проектной мощности. Параллельная разгрузка, временные пути, удвоенный личный состав. Можно сделать, но не я это утверждаю.

— Бек.

— Канцлер. Да.

— Я свяжусь.

Шахт положил трубку. Гальдер — чуть позже. На листе бумаги перед ним стояло «44» и «60». Он дописал третью цифру: «18». И обвёл её.

К двадцатому марта — конец эвакуации. После двадцатого — подрыв шахт и отвод пехоты на запад. Советы возобновят наступление не раньше апреля: распутица не даст. Никополь к этому времени будет пустым.

Самолёт «Шторх» поднялся с аэродрома Растенбург в час сорок пять пополудни, при низкой облачности и северо-западном ветре. Пилот, гауптман Краузе, тот же, который возил Гальдера в Берлин раз в три-четыре недели с июля сорок первого года, занял курс на запад, обходя Кёнигсберг с юга. Высота — четыреста метров под облаками. Расчётное время в пути — три часа двадцать минут.

В кабине «Шторха», тесной, с открытым обзором назад и в стороны, было холодно: обогрева не было, и Гальдер сидел в шинели, в кожаных перчатках, в меховой шапке с опущенными ушами. На коленях лежал планшет с двумя документами: расчёт по эвакуации и проект директивы Клейсту — черновик, ещё не подписанный.

Внизу шла Восточная Пруссия — поля, разбитые на правильные прямоугольники, лесные массивы, изредка деревня с лютеранской церковью посередине, изредка усадьба с подъездной аллеей. Снег лежал ровно, серовато-белый, какой бывает после четырёх месяцев и трёх оттепелей.