Тело уже увезли, но ощущение его присутствия осталось – в воздухе, во взглядах, в каждом неловком движении. Набережная, ещё недавно наполненная смехом, теперь казалась изнанкой чего-то потустороннего, холодного, опасного.

– Мы уезжаем, – сказал кто-то из родителей, резко, почти грубо. – Всё. Хватит.

Детей собирали быстро, как будто хотели увезти их не только отсюда, но и от того, что произошло. Илья стоял в стороне, он не двигался, когда его позвали и не сразу повернулся, когда подошли родители.

– Поехали домой, – сказал отец. Тихо, но твёрдо.

Илья кивнул, сделал шаг и вдруг остановился.

– Пап…

Тот остановился.

– Она говорила.

Лагунов-старший посмотрел на сына.

– Кто?

Илья сглотнул.

– Новенькая… из нашего класса… Авигея.

Отец устало выдохнул.

– Сейчас не время для…

– Она сказала это заранее.

Теперь голос звучал иначе, не испуганно, уверенно. Отец посмотрел на него внимательнее, как-то странно. Потом резко спросил:

– Сколько ты выпил?

Илья сглотнул, шумно выдохнул и понял, что в этот бред его отец ни за что не поверит. Он пожал плечами и сказал:

– Как все… Не больше других. Ладно… забудь, поехали отсюда.

Машины уезжали одна за другой. Свет фар скользил по воде, по камням, по лицам, и с каждым уехавшим автомобилем становилось всё тише. Утро окончательно вступило в свои права. Солнце поднялось выше, освещая место, где несколько часов назад они смеялись, строили планы, чувствовали себя бессмертными. Теперь здесь осталась только память, а ещё – страх перед тем, что будет дальше.

Глава 2

В квартиру, где теперь жила Авигея, утро пришло тихо, почти осторожно, словно боялось потревожить дом. Кухня была наполнена мягким светом – сквозь тонкую занавеску он ложился на стол, на чашки, на аккуратно разложенный завтрак. Чай медленно остывал, оставляя на поверхности едва заметную дымку, телевизор работал вполголоса не для того, чтобы слушать – скорее, чтобы не было слишком тихо. Тётя Шура двигалась по кухне привычно, размеренно: наливала ароматный напиток в чашки, поправляла тарелки, время от времени бросая взгляд на экран. Всё было как обычно, к тому же был выходной, поэтому без спешки, суеты. Авигея тоже уже встала и сидела за столом. Она держала чашку, но не пила. Пальцы сжимали её чуть сильнее, чем нужно, будто это помогало удержаться здесь – в этом утре, в этой кухне, в реальности, всё внимание было приковано к экрану телевизора.

– …вчера поздно вечером на набережной произошла трагедия… – раздался голос диктора.

Авигея медленно подняла глаза. Экран показал место из её видения: лента ограждения, полицейские машины, размытые силуэты.

– …погиб выпускник одной из городских школ… Олег Макухин.

Чашка в руках Авигеи едва заметно дрогнула. Имя прозвучало так, будто его вытащили из вчерашнего дня и положили прямо здесь, на стол, между ними.

Тётя Шура охнула.

– Господи… это же... – она закрыла рот рукой и села на табурет, не отрывая взгляда от экрана.

– …по предварительным данным, подростки находились без сопровождения взрослых, предположительно употребляли алкоголь… – продолжал голос.

Кадры сменялись: кто-то плакал, другие отворачивались от камеры, чей-то голос за кадром дрожал. Авигея смотрела, не моргая, внимательно, словно пыталась увидеть там что-то большее, чем просто запись. Что-то… своё, пока без названия и логического объяснения. Внутри стало холодно, как будто тень, которой не было раньше, медленно заполняла всё пространство.

«Ты, Макухин…» – слова всплыли сами... Она тогда говорила спокойно, почти равнодушно, словно это не имело значения, а теперь… Авигея опустила взгляд, её руки стали холодными. Она осторожно поставила чашку на стол, чтобы не выдать дрожь. Радости не было, ни капли, ни мгновения, наоборот – где-то глубоко, под слоем видимого спокойствия, под тишиной, в которой она жила всё это время… появилось чувство, которого раньше не было. Тяжёлое, глухое, почти чужое – страх. Не за них, за себя, потому что это было не совпадение, и она знала, с того самого момента, как произнесла это. Знала – и всё равно сказала. Почему? Ответа не было, только ощущение… что в тот день она не просто отреагировала на их жестокость, а открыла что-то и выпустила. Не слово, не эмоцию, а что-то другое – тёмное, глубокое и… живое. Авигея медленно вдохнула. Экран всё ещё говорил, но слова больше не доходили, потому что теперь в голове звучало другое:

«Ты, Миронова… ты, Макухин… ты, Илья…»

Она на секунду закрыла глаза и поняла – слишком поздно. Ничего нельзя вернуть, ничего нельзя исправить, и самое страшное было даже не в том, что это уже произошло, а в том… что это только начало.

Тётя Шура поставила перед ней тарелку.

– Ешь, остынет.

Обычная фраза, простая, живая. Авигея подняла глаза, кивнула, но к еде не притронулась. Потому что внутри неё было то, с чем нельзя просто жить, как раньше. То, что уже невозможно было остановить...

Школа встретила утро понедельника без привычного шума, спешки и звонкого смеха в коридорах. Даже шаги звучали тише, словно сами стены старались не нарушать возникшую тишину. В учительской собрались рано, никто не опаздывал. Директор говорил негромко, но каждое слово звучало чётко и тяжело:

– Сегодня приедет комиссия. Нужно подготовить документы: программу выпускного, списки, ответственные…

Педагоги кивали, вздыхали, записывали, не поднимая глаз. Классная руководительница, с отрешённым видом, сидела чуть в стороне. Перед её глазами всё ещё стоял тот вечер: лица, музыка, слова прощания, и тот момент, когда дети уехали… Просто уехали. С кем и как – никто их не остановил и не спросил... Возможно ли такое?

– Вам нужно будет дать объяснение, – добавил директор, обращаясь к ней.

Она устало кивнула.

К обеду в школе уже были посторонние. Сдержанные, официальные, с папками и холодными взглядами. Они не повышали голос, не качали головами – просто задавали вопросы.

– Кто отвечал за мероприятие?

– Была ли договоренность с родителями?

– Знал ли кто-то о планах поехать за город?

Ответы звучали аккуратно, каждое слово взвешивалось, потому что, каждая неосторожная реплика могла иметь последствия. Во второй половине дня собрали родителей. Актовый зал, ещё недавно полный света и поздравлений, теперь казался чужим, холодным и неуютным местом скорби. Стулья стояли так же, сцена была той же, но всё изменилось.

– Как это вообще произошло?! – резко прозвучал голос из зала.

– Почему дети оказались там одни?!

– Это же выпускной, вы должны были контролировать! – поддержал другой.

– А алкоголь? Откуда у них был алкоголь?!

Вопросы накладывались друг на друга, становились громче. Директор пытался отвечать спокойно:

– Школа не организовывала поездку за город… После официальной части ответственность…

Но его уже не слушали, спорили, обвиняли, кричали и доказывали. Кто-то просто молчал, сжимая кулаки. Выпускники ушли, а беда осталась, и ещё: страх, злость, бессилие.

Дома устраивались допросы, проверялись телефоны. В каждой семье задавались одни и те же вопросы:

– Кто был за рулём?

– Ты пил?

– Почему не остановили его?

Ответы звучали глухо и почти всегда – одинаково:

– Мы не думали…

В доме Макухиных было тихо. Никто не кричал, никто не спрашивал, только закрытые двери и ощущение, что время остановилось.

Разговоры между детьми были короткими.

– Слышал…

– Да…

– Говорят…

И тут же – тишина. Имя почти не произносили, как будто это могло что-то изменить. Но было и другое – когда виновники трагического вечера случайно встречались на улице, или виделись в парке, то вспоминали шёпотом:

– Она же говорила…

– Ты помнишь?..

– Хватит, – резко обрывал кто-то. – Это… совпадение.

Но уверенности в голосе не было, потому что каждый уже вспоминал не только про Макухина, но и про себя.