– Запоминай, теперь ты – Шевцова Диана Сергеевна. Я – твой муж – Шевцов Артур Андреевич. Мы были здесь недолго, по делам. Всё! Больше тебе знать ничего не нужно.

Он оглянулся, промолчал пару секунд и тихо продолжил:

– В аэропорту не отходить от меня ни на шаг, поняла?

Вероника решила, что сейчас не время что-то уточнять, выяснять или спрашивать, поэтому просто кивнула. Мужчина, наконец, отпустил её руку и обыденным тоном произнёс:

– Хорошая девочка. Такую я тебя люблю – тихую, молчаливую, покорную.

Он нежно погладил её по коленке.

Она долго смотрела на экран перед тем, как нажать вызов, будто в этом простом действии было что-то необратимое, и только когда Максим коротко кивнул и взял телефон, Авигея почувствовала, как внутри снова поднимается знакомое напряжение – не страх, а собранность, почти холодная, как перед чем-то, что уже нельзя отложить. Сначала он говорил сам – осторожно, стараясь звучать спокойно, как будто речь шла о чем-то формальном. Когда в трубке послышался женский голос, она сразу почувствовала в нём усталость, привычную, плотную, как у человека, который уже слишком долго живёт в ожидании и больше не допускает новых потрясений. Максим попытался объяснить ещё раз, почему он позвонил, и трубка перешла к Авигее. Она на секунду замерла, собираясь с духом, прежде чем начать говорить – медленно, аккуратно, стараясь не напугать, не разрушить ту уверенность, которая уже существовала. Она сказала, что речь идёт об Аглае, что есть информация – их дочь жива и она рядом с Вероникой.

Пауза на другом конце была короткой, а потом голос резко изменился – стал жёстким, отстранённым, почти раздражённым, будто сама идея того, что она говорит, была уже оскорблением. Её перебили, не дослушав, сказали, что этого быть не может. Они говорили с Вероникой по телефону и, если бы она встретила Аглаю, то сразу сообщила бы родителям. Когда Авигея попыталась что-то уточнить, голос стал ещё холоднее – с резкой, почти обрывающей интонацией ей сказали, чтобы она больше никогда не звонила с подобными фантазиями и не тревожила семью. Связь оборвалась так же резко, как и началась. Авигея осталась стоять, не сразу убрав телефон от уха, будто ещё надеялась, что сейчас последует продолжение, что это просто недоразумение, которое можно исправить ещё одной фразой. Но было тихо, и только Максим рядом чуть заметно выдохнул, не зная, что сказать. В этой тишине впервые не осталось ни уверенности, ни опоры – только очень чёткое, холодное ощущение, что она пришла с правдой туда, где с ней уже успели что-то сделать... и теперь любое её слово звучит как недоразумение, как помеха.

Она опустила телефон не сразу, будто всё ещё удерживала в руке возможность вернуть разговор назад, исправить интонацию, подобрать другие слова, которые не будут отталкивать, но тишина оставалась такой же плотной и окончательной, и от этого внутри постепенно разливалось странное чувство – не сразу боль, а сначала растерянность, как если бы привычная опора на понимание вещей просто исчезла на секунду и не вернулась. Авигея стояла неподвижно, глядя в одну точку, и пыталась собрать в голове произошедшее в цельную картину, но оно распадалось на отдельные фрагменты: голос, резкий ответ, обрыв фразы, короткое «не звоните больше». Всё это не складывалось в привычную логику, потому что в её понимании она не ошиблась – ощущение было слишком ясным, слишком отчётливым, чтобы быть случайностью, и именно поэтому отказ принять это ощущение сейчас ударил сильнее, чем сам разговор.

Она медленно провела ладонью по лицу, как будто могла стереть с себя это состояние, но легче не становилось, наоборот, появлялось неприятное чувство, что её как будто не просто не услышали – её заранее исключили из возможности быть правой. И это было новым: раньше она сомневалась сама, теперь сомневались в ней. Максим стоял рядом, сначала молча, потом чуть переместился, будто не знал, куда себя деть в этой паузе. Он смотрел на неё уже иначе – без прежнего доверия, которое ещё было утром, и без уверенности, с которой согласился помочь. В его взгляде появилось осторожное сомнение, не грубое и не обвиняющее, но ощутимое: он уже не был так уверен, что это действительно можно исправить или даже правильно понять.

Он тихо спросил что-то вроде того, стоило ли им вообще пытаться, не слишком ли это всё… зыбко, и не перегнули ли они границу, вмешавшись в чужую притупленную боль. И в этом вопросе не было давления – только растерянность человека, который тоже оказался втянут в ситуацию, где нет привычных ориентиров. Авигея не ответила сразу, слова не находились, потому что появилось вязкое ощущение провала, как будто она сделала шаг вперёд и обнаружила, что под ногой нет продолжения. И вместе с этим появилось не сомнение в способности помочь, а более тяжёлое чувство – что даже если она видит больше, чем остальные, этого недостаточно, чтобы что-то изменить, а главное – до конца понять.

Глава 15

Вероника лихорадочно соображала.

Они едут в аэропорт, затем, скорее всего, куда-то из страны... так как он бежит от неприятностей. И пока она находится на своей территории, по дороге в аэропорт, у неё единственный шанс что-то предпринять для своего спасения. В другой стране такой возможности не будет. Голова болела безбожно, думать было тяжело, но одна идея всё-таки появилась. Она повернулась к своему мучителю и стараясь говорить спокойно, произнесла:

– Пожалуйста, можно мне в аптеку... Очень болит голова. Просто... нет сил терпеть. – Вероника постаралась улыбнуться, но получилась вымученная гримаса.

Мужчина посмотрел на неё, потом оглянулся назад, и наконец нехотя процедил:

– Потерпи, дорогая, скоро будем на месте. В аэропорту есть аптечный киоск, там куплю тебе лекарство.

Он растянул губы в подобие улыбки. Вероника закрыла глаза, от отчаяния и нелепости всей ситуации, хотелось плакать, кричать, а ещё... прямо-таки убить этого ненавистного человека. Она отвернулась к окну. Город постепенно оставался позади, такси приближалось к выезду на главное шоссе. Вероника понимала, что ещё немного и шанса сбежать не останется, поэтому она предприняла последнюю попытку.

– Попроси остановиться... Меня тошнит... Я сейчас... – она не договорила и закрыла ладошкой рот.

Мужчина запаниковал и крикнул таксисту, чтобы тот остановил машину. Как только она смогла открыть дверь и ступила ногой на почву, сразу же побежала. Её так называемый новый муж, на несколько секунд растерялся, потом, чертыхаясь, выбрался из машины и бросился следом за ней. Она бежала, не разбирая дороги, просто подальше от этой машины и от него самого. Вероника не оглядывалась назад, она старалась бежать изо всех сил.

Вениамин, так на самом деле звали мужчину, был поражён поведением, как он считал, своей покорной жены. В определённых кругах, он был известен, как Призрак. Его боялись, перед ним замирали, это прозвище произносили шёпотом. Она что, потеряла страх? Он остановился и показал таксисту подъехать, чтобы догнать беглянку на машине. Так как разного рода строения почти закончились, а на открытой местности далеко не убежишь и не спрячешься. Когда он сел в машину, Вероника уже довольно далеко успела отдалиться. Она бежала быстро, и на мгновение он даже решил, что упустит её.

– За ней! – коротко бросил он таксисту и положил крупную купюру так, чтобы тот видел.

Водитель кивнул и резко тронулся с места. Веронике оставалось около сотни метров до заправки, когда она услышала сигнал клаксона за спиной, а потом машина с этим чудовищем перегородила ей путь. Она хотела перебежать на другую сторону шоссе и ей уже почти удалось ловко обойти машину сзади, как на её запястье стальной хваткой сомкнулась рука Вениамина.

– Попалась, – прохрипел он и с размаха влепил ей оплеуху, потом ещё одну.

– Сбежать решила? – прошипел Вениамин. – Я тебе неоднократно говорил, что живой от меня ты никогда не уйдёшь.