С самого детства мне пытались привить какие-то глубокие, жизненные истины, но понимать их стала гораздо позднее. Меня заставляли читать, но не преуспели, пока я сама не взялась за чтение в четвертом классе и сразу же с «мушкетеров». Читала так, что позже, все, кто переживал за то, что я не любила это занятие, беспокоились из-за того, что я слишком им увлеклась. Этих взрослых иногда не поймёшь.

Пытались привить любовь к музыке, но подобное занятие особо не интересовало меня, опять же, до тех пор пока сама не пришла домой с обрывком уличного объявления о продаже пианино. Так я занялась музыкой, к которой прибавлялось еще пение в хоре, музыкальная литература и сольфеджио. Потом, студия изобразительного искусства, художественная гимнастика, только вот со спортом у меня не сложилось, сразу, и я бросила.

Когда мне интересно — я училась легко. Если меня что-то не устраивало, тут возникали сложности. Ладно, музыкальное образование, оно можно сказать не обязательное. Не нравится учить одно произведение, найдут другое, по вкусу.

В школе с интересами намного сложнее. Ну, высказалась как-то учительнице по литературе, что «Герой нашего времени» не импонирует мне, и читать я его не буду (и главное, нигде не ёкнуло у учителя, а что это я с ней так яростно спорю о том, о чём не читала) так у нее чуть инфаркт не случился от моего мнения. Конфликтовали мы долго, пока не сошлись в десятом на Ахматовой, тут у нее от сердца отлегло.

Всё же, что-то есть в моей крови нестандартное. Не даром дед с бабкой почти всю жизнь провели в Сибири, на лесоповале. Конечно же, я узнала об этом гораздо позднее. А что там случилось в их жизни? Неизвестно. До сих пор только обрывки фраз, произнесенные шепотом. Дед, говорят, в молодости, в Харбине жил, и нянькой при нем служил китаец. Странно только получилось: два поколения жили себе спокойно, не тужили, и тут произошел взрыв — родилась я, поздний ребенок. У простых советских граждан росла дочь, которая грезила поскорее покинуть свою Родину и совсем не считала страну где жила, таковой.

Добиться цели, правда, оказалось намного сложнее, чем представлялось вначале. Ребёнок, в моём лице, не сильно осведомлён во взрослой жизни.

Языками владела хорошо, для того и пошла в школу работать, надо было проверить силы. Позже моими учениками стали взрослые люди, потому как преподавала курсы, их в то время появилось множество. Сначала занятия в группе, затем — индивидуальные. Мои ученики, имею в виду взрослых, открыли фирмы, и переманили на более прибыльные работы. Зарплата возросла, появилась допустимость уехать по рабочей визе, но не клеилось. Постельных отношений я не заводила.

Еще в студенческие годы, познакомилась с парнем, и опять же благодаря очередной реформе образования — начал практиковаться обмен студентами. От нас уезжали, естественно, дети «шишек», к нам же ехали простые студенты.

Так я и познакомилась с Тьерри Бонне. Институт иностранных языков — преград в общении нет. Парень сам вызвался на знакомство со мной, в то время был единственным другом и парнем с которым я общалась. Старше меня на год. Такой, как это сказать, не парень — мечта. Каштановые локоны вьющихся волос. Поэтому-то и мечта, всегда хотела кудри, но увы, не дано. Тонкие черты лица. Светло-карие глаза в обрамлении пушистых ресниц. Девчонки завидовали!

После его отъезда, мы переписывались по электронной почте, сначала было несколько сложно, но позже все наладилось, у фирмы, работающей с иностранцами, такая возможность имелась. Однажды Тьерри приехал погостить, но пробыл недолго. Мы гуляли по вечернему городу, сидели в кафе, поедали мороженое. Болтали обо всём и не о чём. Потом он уехал и пропал. Переписка прекратилась.

Началась рутина. Серьёзные думы лезли в голову. Осуществление мечты задерживалось. Находиться далее в стране проживания мне катастрофически противопоказано. Будто душила она меня, не давала жить. Кто бы ещё понимал, почему? Выжатая, из последних сил рвалась «на волю» как птица из клетки, но у кого-то в руках находились верёвочки, которые всегда возвращали обратно.

Несколько раз подворачивалась возможность уехать в Англию, и я уезжала, но я нужна здесь, а не за рубежом, поэтому всегда возвращали. Да, выезжала только по работе, на короткое время. И к тому же, деньги по тем временам получала немалые, но это никак не помогало обрубить концы.

Днём приходилось улыбаться, поддерживать имидж самой милой девушки на фирме, а по ночам чуть не выла. Особенно, когда очередная возможность остаться там растворялась.

В такие дни мама, с самого утра, поила меня убойными дозами успокоительного и я снова отправлялась на работу.

Почему это было так важно для меня тогда и сама не понимаю. И это вовсе не что-то вроде: раз сказала, надо сделать. Внутри всё тянулось. Ощущение чужеродности себя зашкаливало.

Так получилось, в то время пришлось продать две квартиры, в приличном районе. В общем, у меня все было готово к тому, чтобы уехать, даже начальный капитал кое-какой, но я сидела как на привязи, и пыталась, образно говоря, перегрызть веревки, которые меня удерживали на месте.

В очередной раз, когда провалилась попытка уехать в Лондон, нервы не выдержали и я слегла на неделю. А позже успокоилась и даже смирилась. Сложила руки. Жизнь почти остановилась и устаканилась. Бороться устала. Куда-то стремиться тоже.

И в этот самый момент произошло можно сказать — чудо.

В субботу вечером зазвонил телефон и я, как всегда, не задумываясь, подошла и сняла трубку.

— Salut, c’est encore moi! Salut, comment tu vas?* — услышала знакомый голос, только никак не могла понять кому он принадлежит. — Эй, Кати, ты не узнала меня!?

— Тьерри?!

Три года молчания и тут он появляется и не просто звонит откуда-то, он — здесь, в моём городе.

Конечно, годы самостоятельной жизни изменили нас, но мы, словно дети, радовались встрече. Как и раньше гуляли по ночному городу, сидели в кафе, вспоминали прошлое. Постепенно перейдя на более серьезные темы, делились разочарованиями.

Интересно ещё и то, что в этот раз не могла воспринимать Тьерри как своего парня, — впрочем и раньше не воспринимала, — нас разделяло что-то, но дружеские чувства оставались сильными. А может ещё и потому, что все слёзы, по нему, выплакала раньше. Правда, сейчас не могу и сама точно сказать была ли я когда-нибудь в него влюблена. Ну, может только чуть-чуть, все же, я плакала, когда он исчез и прекратил переписку.

Несмотря на улыбку и легкую болтливость, в нем чувствовалось тяжесть и груз на плечах. Изменился. В глазах звенела грусть, хоть и улыбался. Наверное, я выглядела точно так же. Усталость. Грусть. Разочарование.

— Когда улетаешь?

— Сегодня, но я билеты сдал, — часто смотрел по сторонам и лишь изредка в глаза, в голосе звучали извиняющиеся нотки.

— Почему?

— Не знаю. Может, ещё не всё тебе рассказал, — грустно улыбался он. — Да и ты мне не все сообщила. Пойдём, провожу тебя до дома.

Обнял меня за плечи одной рукой и мы поплелись неторопливым шагом. Молча дошли до моего дома. Остановившись, еще долго стояли, будто собираясь с мыслями.

— Хорошо, что у тебя телефон не поменялся, — вздохнув, сказал он и снова замолчал.

— Тьерри, увези меня, — скороговоркой выпалила ему на одном дыхании, будто боясь, что посмеются или сама передумаю.

— А я за тобой и приехал, — ответили мне спокойно.