Вскоре я уже была на грани, но он внезапно остановился, его губы оторвались от моей кожи. Прежде чем я успела возмутиться, сильные руки перевернули меня на живот.

— Нет, не останавливайся! — взмолилась я, пытаясь подняться на локти.

— Я и не собирался, — он приподнял мои бёдра, вставая на колени позади, его руки крепко держали меня за талию.

Новая поза позволила ему войти глубже, чем прежде. Я вскрикнула, когда он снова начал двигаться, теперь с новой, животной силой. Одна его рука осталась на моём бедре, а другая скользнула вперёд, лаская мой живот и грудь. Каждый его толчок был мощным и точным, заставляя меня выгибаться.

— Аррен! — закричала я, чувствуя, как нарастает очередная волна удовольствия.

— Скажи, чья ты! — потребовал он, наклоняясь ко мне, его грудь прижалась к моей спине, а губы обжигающе коснулись плеча.

— Твоя! — выдохнула я, и это была чистая правда, моё тело полностью принадлежало ему.

— И кто я для тебя? — его рука скользнула между моих ног.

— Моя… моя судьба!

Эти слова словно сорвали с него все оковы. Его движения стали быстрыми, почти яростными. Одной рукой он дотянулся до моего чувствительного бугорка, и этого оказалось достаточно. С громким криком я погрузилась в пучину оргазма, чувствуя, как тело судорожно сжимается вокруг него. Его собственный стон прозвучал у меня над ухом, когда он, сделав ещё несколько резких толчков, достиг пика.

Мы рухнули на шкуры, мокрые и полностью опустошённые. Он не отпускал меня, перевернув на бок и притянув к себе спиной к своей груди. Его рука легла на мой живот, а губы прикоснулись к моему затылку. Я прижалась щекой к его руке, слушая, как его бешеное сердцебиение постепенно утихает, смешиваясь с моим.

Сознание возвращалось ко мне медленно, как будто продираясь сквозь густой туман. Первым делом я почувствовала тепло. Приятную расслабленность разбросанных по одеялу конечностей. Я лежала и просто слушала звуки тихой, спокой жизни. Совсем рядом в камине потрескивал огонь, доносился ровный стук топора — Аррен уже был на ногах.

Я приподнялась на локте, и одеяло соскользнуло с плеча. Кожа тут же покрылась мурашками от утренней прохлады. Стала шарить по кровати в поисках того, что было платьем, но рука наткнулась на что-то мягкое, аккуратно лежавшее рядом с подушкой. Его рубаха. Чистая, пахнущая дымом и лесом. Я натянула её на себя — ткань оказалась на удивление приятной, хоть и толстой. Рубаха, конечно, была мне большевата, что приятно удивило. Рукава приходилось заворачивать, а вот подол едва прикрывал самые аппетитные места, но после того рваного кружевного недоразумения, в котором я сюда попала, это было воплощением комфорта.

— Проснулась?

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слово. Утро было каким-то слишком идеальным. Он подошёл к кровати и сел на край, отчего матрас прогнулся. Его большая, тёплая ладонь легла на мою щёку, большой палец медленно провёл по коже.

— Ты знаешь, что ты сейчас делаешь? — прошептал он, и в его глазах плясали отсветы пламени.

— Что? — выдохнула я, теряя связь с реальностью.

— Ты заставляешь меня забыть обо всём. О долге. Об опасности. Даже о том, что нужно нарубить дров. В моей голове остаёшься только ты.

Он наклонился, и его губы коснулись моих. Это был не страстный поцелуй ночи, а нечто другое — медленное, безмятежное, сладкое. Поцелуй, в котором не было ни капли спешки, только безграничное спокойствие и нежность.

Когда мы наконец разомкнули губы, я прижалась лбом к его груди, слушая ровный стук его сердца.

— Знаешь, а ведь я даже не знаю, какой сегодня день, — пробормотала я в его рубаху. — И какое здесь вообще время года, кроме «вечная зима».

— Сегодня день, когда ты проснулась в моей кровати, — он обвил меня рукой, притягивая ближе. — А что там за окном, вообще нет никакой разницы…

И в этот момент, глядя на его спокойное лицо, озарённое утренним светом, я вдруг с абсолютной ясностью поняла: никакой разницы действительно не было.

А потом мы вместе готовили завтрак, он ловко управлялся с котелком, а я старательно резала на грубом столе какие-то странные коренья, которые он принес из кладовой. У меня всё ещё плохо получалось — пальцы будто жили своей жизнью, — но он не торопил и не критиковал, просто изредка поправлял мою руку своим большим тёплым пальцем.

Посли мы ели, молча, но это молчание было тёплым, и очень комфортным. И эта простая каша, она казалась мне самой вкусной едой в мире. Может, оттого, что я сама, пусть и криво, порезала в неё те коренья. А может, оттого, что я сидела напротив него, и его босые ноги касались моих под столом, и каждый раз от этого прикосновения по спине пробегали тёплые мурашки.

Потом мы вместе убирались. Он подметал пол огромной метлой, а я вытирала пыль с полок. Это было... странно. Непривычно. В моей прошлой жизни уборка была синонимом скуки и рутины. А здесь... здесь это чувствовалось как что-то правильное. Как будто мы вдвоём не просто наводили порядок в доме, а строили что-то новое. Общее. Я украдкой наблюдала, как двигаются мышцы на его спине, когда он работал, и ловила себя на мысли, что просто смотреть на него — уже какое-то тихое, глубинное счастье.

Когда последняя пылинка была убрана, Аррен обернулся ко мне.

— Хорошая работа, — сказал он, когда я, покрасневшая и запыхавшаяся, закончила. — Теперь пора заняться магией.

— С чего вдруг? — у меня вдруг вспотели ладони.

— С того, что неконтролируемая искра может спалить мой дом дотла. И тебя вместе с ним. Это не игра, Ольга.

— Я не знаю как, — честно призналась я, подходя к нему.

— Никто не знает. Просто… ты её должна почувствовать. Вот.

Он протянул руку, и на его ладони появился идеальный, маленький кристаллик льда. Он переливался в свете камина, как драгоценный камень.

— Дотронься, — прошептал он. — И попробуй его растопить. Мыслью. Желанием.

Я скептически посмотрела на льдинку, потом на него.

— Серьёзно? Мыслью? Звучит как дешёвый трюк из цирка.

— Дотронься, — повторил он настойчиво.

Я вздохнула и кончиком пальца дотронулась до холодной поверхности. Сосредоточилась. Я даже язык от напряжения высунула, как в детстве. Льдинка оставалась ледяной и абсолютно неизменной.

— Ничего не получается, — с досадой сказала я, отводя руку.

— Потому что ты не веришь, что это возможно. Ты борешься с собой, а не с льдом. Попробуй ещё.

Я снова ткнула в льдинку. Снова — ничего. На третий раз от злости у меня в груди что-то задрожало, знакомое и пугающее. Я почувствовала тот самый сгусток тепла, что разжёг костёр. Испугалась и тут же отпустила. Льдинка всё так же лежала на его ладони.

— Я не могу! — голос мой дрогнул, это было отчаяние. — Я не понимаю, что ты от меня хочешь... Объясни иначе...

— Я и сам не знаю, как объяснить, — он говорил тихо, с какой-то особой усталостью. — Моя магия — это лёд и порядок. А твоя... Твоя — как первый весенний ветер. Он не подчиняется приказам. Его можно только почувствовать.

Я смотрела на него, и вдруг поняла: он не сердится. Он беспокоится. Так же, как и я.

— А Метка? — тихо спросила я, прижимая ладонь к груди. — Разве она не должна помогать нам понимать друг друга?

Он медленно подошёл ко мне, и его пальцы нежно легли поверх моей руки.

— Она и помогает, — его голос стал мягким. — Я чувствую, как ты сейчас растеряна. И напугана. И от этого... — он сделал паузу, его глаза искали что-то в моих, — от этого мне хочется...

Он не договорил, а просто взял моё лицо в свои ладони. Его большие, тёплые руки были такими нежными, что у меня перехватило дыхание.

— Что? — прошептала я.

— А вот что, — он наклонился, и его дыхание смешалось с моим. Не было никакой спешки, только тихое, почти неуловимое движение. Поцелуй был похож на медленный, безмолвный разговор, в котором не нужны были слова. Мы просто стояли так, дыша друг другом, и весь мир сузился до этого мгновения.