Вот только времени оставалось мало, слишком мало! Поверит ли Тайрон, что он так легко сломался спустя всего несколько часов?

Поверит, холодно подумал Фэлри, вспоминая безумный взгляд сега, его бешеные поцелуи. Бог знает, сколько лет я маячил у него перед глазами непрестанным соблазном. Он давно этого ждал и явно сходит с ума, а люди, ослепленные желаниями, теряют голову и совершают глупости. Мне ли об этом не знать!

Он поднялся, выкинул огрызки плодов в траву и осмотрел себя. Синяки и ссадины, оставленные Тайроном, уже начали бледнеть и исчезать, прокушенная губа зажила. Спокойный, собранный, готовый ко всему, он жалел лишь о том, что поддался эмоциям с этой дурацкой веткой.

Но тогда он еще жаждал вернуться к Питеру, несмотря ни на что надеялся — они еще будут вместе. Отчаяние толкнуло его на этот шаг. Теперь надежда рухнула, и сердце Фэлри странным образом успокоилось.

Но более удивительным было то, что и страх перед Тайроном совершенно исчез. Много лет тот подспудно тлел в душе Фэлри, и он даже сам не понимал, чего, собственно, боится. Инза, ростом невеличка, обращалась с сегом уверенно и без страха, точно укротитель с крупным хищником в доисходные времена. А он боялся — быть может, именно того, что происходит сейчас?

Что Тайрон схватит его и превратит в свою вещь, свою игрушку. Он с самого начала чувствовал, что сег хочет именно этого, просто не смел признаться даже самому себе. В Омороне, царстве порядка и безопасности — ну, относительной безопасности, — подобное казалось какой-то дичью. Оно могло иметь место в мире Питера, где сила всегда права, а слабость всегда виновата, но уж точно не здесь.

Не с ним.

Но теперь, когда все произошло на самом деле и худший кошмар Фэлри стал реальностью, страх исчез. Стиснутый лапищами Тайрона, он не замер в ужасе — нет, он сопротивлялся, дрался, он был в ярости.

Фэлри подумал о Питере, вспомнил его слегка наивный, полный восхищения взгляд, его поначалу недоверчивые, а потом жадно-горячие поцелуи в ночном небе, и с мягкой улыбкой прикрыл глаза.

Его прекрасный мальчик.

Горечь и печаль исчезли. Он по-прежнему любил Питера больше всех на свете, Питер был его Даром Небес, но страсть перестала связывать его по рукам и ногам. С плеч словно упала тяжелая ноша, и Фэлри почувствовал себя свободным. Он больше ничего не ждал ни от любви, ни от жизни — и не потому, что разочаровался в них. Просто все самое важное уже произошло.

Он любил и был любим. По-настоящему, так, как всегда хотел.

Он больше не сомневался ни в своих чувствах, ни в чувствах Питера. Пока они живы, их связь не ослабеет, и никто никогда не сможет ее разрушить. До самого конца, до того момента, как его сердце перестанет биться, а глаза — видеть этот мир, он будет любить Питера и будет любим им. Неважно, что они далеки друг от друга. Даже если они больше никогда не увидятся — не страшно. Для того чтобы любить, не обязательно засыпать и просыпаться под одной крышей.

За короткую пару лет, за несколько встреч он получил то, что многие ищут всю жизнь и так и не находят.

Взаимность. Счастье. Принятие. Единение.

Надо лишь перестать желать большего — еще объятий, поцелуев, блаженного слияния душ и тел. Ненасытность ослепила его. Он так хотел сохранить себя для Питера, что потерял ясность рассудка, а ведь мог бы освободиться еще несколько часов назад.

Это было так просто и в то же время чудовищно сложно.

Перестать надеяться. Перестать желать. Удовольствоваться тем, что есть. Это казалось противным природе человека — но Фэлри эр-лан.

Эр-лан, который должен помочь тем, кого любит.

Он убедился, что одежда в порядке, и сел на траву, аккуратно расправив полы синего одеяния. Неторопливо собрал распустившиеся волосы в пучок с единственной длинной прядью.

И стал ждать возвращения Тайрона.

Последний день мира за Барьером выдался удивительно теплым и ясным. До рассвета еще казалось, что вновь пойдет дождь, но капризный ветер в конце концов сжалился и унес облака прочь.

Сильван проснулся с первыми лучами солнца, хотя был вымотан донельзя, и каждая клеточка его уже немолодого тела вопила об отдыхе. К тому же несколько ночей подряд, проведенные в скрюченном состоянии на сиденьях флаера, явно не пошли его спине на пользу. Он со стоном повернулся и задрал ноги прямо на защитное поле. Ощущение было очень забавное — как будто упираешься в плотную и в то же время мягкую подушку.

Несколько минут Сильван, прищурившись, смотрел вверх, на плотный полог леса. На мгновение фон и фигуры поменялись местами — не зеленые листья на голубом, а клочки голубого неба проступили сквозь зеленую мозаику крон. Бледные рассветные лучи обрамляли каждый листик и каждый кусочек неба, и стыки цветов просвечивали золотом.

Сильван сел, внимательно огляделся и прислушался и лишь затем отдал флаеру команду убрать поле.

После вчерашнего дождя в лесу было влажно и тепло, в столбах света, падавших сквозь лиственный покров, звенели комары. Сильван прошелся, разминая ноги и все тело, затекшее от многодневного сидения в одной позе. При этом предусмотрительно держался поблизости от флаера, чтобы можно было прыгнуть на сидение в любой момент.

Осторожность была не лишней — люди еще не наводнили леса вокруг Ройна, но совсем скоро это случится. Последнюю пару дней Сильван летал от города к городу, наблюдал за нарастающей паникой, пытался помочь.

Несколько раз он спускался и предлагал взять во флаер детей, чтобы отвезти их в безопасное место. Но большинство людей в ужасе разбегались, увидев странный летающий аппарат, а те, кто не убегал, пытались сами забраться во флаер.

Порой Сильван зависал в воздухе над городской улицей или поселком и урезонивал мечущийся внизу народ, снова и снова объясняя, что он не может спасти всех, поэтому возьмет только детей. Однако матери наотрез отказывались расставаться с детьми или требовали, чтобы Сильван брал всю семью. Он был бы рад так и сделать, но боялся, что, если приземлится, флаер захватят и, не умея им управлять, просто растопчут в клочья. Страх завладевал людьми все сильнее, затмевая последние остатки разума и лишая возможности спастись.

Нужно какое-то место, недосягамое для обезумевшей толпы. И тут Сильван вспомнил странный храм доисходовской постройки в Ройне — тот самый, в котором он, раненый, когда-то чуть не отдал концы. Крыша местами провалилась, но на фасаде «храма» нашелся довольно широкий и крепкий балкон.

И вот уже два дня подряд Сильван прилетал туда, а толпившиеся внизу люди поднимались на балкон по шаткой деревянной лестнице. Он все так же брал только женщин и детей — дрожащие, они забирались во флаер, громко, на все лады поминая Всемогущего; до смерти перепуганные дети сидели тихо, как мышки. Как только флаер заполнялся, Сильван летел за Барьер, высаживал пассажиров в ближайшем городе и возвращался за новой партией. За оставленных он не тревожился — ничего живого там, где прошел Барьер, не осталось, а жилья и еды было вдосталь.

Эта работа выматывала, люди доводили его до исступления своими криками, истериками и бесконечными вопросами. Казалось бы — перед тобой реальная возможность спастись, чего тут думать и тянуть, о чем спрашивать?

Но какое там.

Что это за одержимый Темным[7] летающий предмет? Как он работает? Что, если упадет и мы все разобьемся?

Точно ли надо лететь? А вдруг Барьер прекратит двигаться, а они окажутся по разные стороны со своими семьями? А вдруг он вообще повернет вспять — что тогда с ними будет?

И так далее, так далее, вопросам не было конца.

От природы не раздражительный, Сильван вскоре почувствовал, как в нем зреет жажда убийства. Но лучше так, чем постоянно думать о навсегда потерянной Крис и о Питере, которого он отослал без всякой надежды на успех его предприятия. В глубине души Сильван был уверен, что все они погибнут, и хотел лишь, чтобы Питер избежал общей участи.