— Это тренога для цветов? — поинтересовался Ник у тётушки, указывая на подставку.

— Да, пришлось её переместить, — ответила тётушка, разворачивая салфетку. — Если уж у нас теперь новый жилец в доме, так пусть изволит вести себя прилично.

— Я теперь — пуфыстый цветок, — захихикал Лап, за что получил презрительный взгляд. — Простите, никак не привыкну.

— А говорят, что к хорошему быстро привыкают, — улыбнулся Лют.

Боже, он будто бы лет на тридцать постарел по сравнению с тем временем, когда погибла его жена. А прошло-то всего лет семь. И шрамов у него прибавилось, и седины, и взгляд стал совсем холодным.

— Что? — сухо спросил Лют, глядя на Ника по-волчьи.

Похоже, Ник слишком долго на него таращился, а такие люди, как Лют, этого не любят.

— Ничего, — буркнул Ник, тоже берясь за салфетку. — Думал, ты прочитаешь молитву.

Люту, как старшему мужчине, выпало благословлять трапезу, состоящую из порезанных в мелкий салат свежих овощей, картофельного рагу с бараниной, узвара из сухофруктов, солёной рыбы и зелени. Для Лапа отдельно подали калёные семечки и орешки в фарфоровой мисочке.

— Надо завести для него маленькие салфеточки, — процедила тётушка, глядя, как хомяк крошил семечки.

— Мовно ещё фляпу, галстук и перфятки, — отозвался Лап, продолжая хомячить.

— Я поговорю со своей портнихой, — спокойно ответила тётушка.

— Как вы ей это объясните? — улыбнулся Лют.

— Аристократам свойственна некоторая блажь, — повела бровью тётушка. — Вы же видели собачек в кружевных панталонах, туфлях и кринолинах. Чем хуже хомяк?

— Нифем, — гордо заявил Лап, набивая щёки.

Ник же почти понял, каково это — быть человеком-хомяком. Потому что оказалось, что он так проголодался, что, прямо как Лап, набивал рот без возможности даже слово вставить в разговор. И только когда подали чай со слоёным тортом, понял, что вроде бы голод отступил. А то казалось, что внутри словно какая-то воронка раскручивалась и требовала пищи, да побольше, да пожирнее.

Но так ведь бывает, когда магия просыпается. Ник это знал по курсам в Академии и рассказам приятелей, которые, будучи студентами, наперебой, в красках описывали свои первые магические приключения. Ник тогда мог только слушать да завидовать, теперь же попробовал магию сам, и будто бы стал частью какого-то сообщества. То есть, так оно и было. Он же теперь не отщепенец, которого все жалеют и презирают, а тоже вполне себе уважаемый маг. Только пока без перстня и знака на руке, но это дело наживное.

Когда все разместились в малой гостиной с чаем и тортом, тётушка наконец произнесла:

— Теперь, когда все отдохнули и набрались сил, пожалуйста, расскажите, что же такое с вами сегодня приключилось.

Лют глянул на Ника, повёл бровями, так что у него на лбу словно трещины проступили, и чинно, спокойно, пересказал хозяйке дома все их приключения последних дней.

— Это до чего же вы докопались, что Торговая гильдия дважды на вас покушалась, да ещё так грозно, — медленно проговорила тётушка, задумчиво глядя в свою чашку.

— Контрабанда, — пожал плечами Лют. — Давно пора разобраться со всей этой требухой.

— Не получится, — покачала головой тётушка. — Прикроете в одном месте, вылезет в другом. Лучше уж попытаться взять эту сферу под контроль.

Лют в ответ только вздохнул. Недавно он и сам втолковывал Нику примерно то же самое.

— Чем мог приторговывать купец Малышев, что его прикончили? — задумчиво спросил Лют.

— Это уже точно известно? — быстро спросила тётушка.

Лют только повёл глазами. Тут Ник кое-что вспомнил и подал голос:

— Тётушка, а правда ли, что сестра Малышева Авдотья принимала ухаживания от его конкурента Робкого?

Лют мигом вскинул взгляд и будто бы весь подобрался.

— Правда, — после небольшой паузы произнесла тётушка. — Ей уже за тридцать, сколько можно незамужней ходить.

— А раньше что? — спросил Лют, отпивая чай.

— А раньше она была на побегушках у братца. Хозяйство вела. И потом — у них наследство не разделено, и её долей пользовался Филимон. Если бы она вышла замуж, то ему пришлось бы выделить ей приданое, а для этого изъять деньги из оборота.

— Стало быть, у неё имелся повод братца порешить, — кивнул Лют. — Она же знала, что Филимон ездил к барышням, и наверняка видела флакончик с зельем у него в спальне. Вот и подлила тайком в кофе с утра.

— Они же не успели позавтракать, — напомнил Ник. — Да и умер он от рогатки.

— Значит, с вечера, — быстро сказал Лют, но потом сам же себе возразил: — Тогда бы он ночью коньки отбросил.

— Может, всё проще? — подал голос Лап, который обрёл форму мячика и теперь почивал на коленях у Милы. — Купчина глотнул зелья больше, чем было нужно. Просто не рассчитал.

— Купец всегда и всё точно рассчитывает, — вздохнул Лют. — Профессия у них такая. Плюс не надо забывать про рогатку. Может, они помогли друг другу, но кто-то же явно об этом позаботился.

Ник сидел в кресле и слушал разговор вполуха. Медленно поедал бесподобный слоёный торт с ванильным кремом, запивая душистым чаем с первым смородиновым листом. Его сейчас куда больше занимала другая история. По правде говоря, этот купчина, что неудачно отдал богу душу из-за зелья и рогатки, его почти не волновал.

Куда интереснее было другое. Чем именно занимался его отец после гибели Юлии Лютой? И как он сам погиб?

Ведь совершенно очевидно, что эти две смерти связаны, иначе бы отец и Юлия не явились на берег реки вместе.

Когда чаепитие завершилось, и Лют засобирался в Дом Ордена, чтобы решить, как забрать карету с парковки на Ярмарке, Ник наконец принял решение и попросил компанию пока не расходиться. Вкратце рассказал, как научился превращаться в сороку и путешествовать по тонкому пространству.

— Это, конечно, здорово, — сухо похвалил Лют, застёгивая мундир. — Будет что дедушке рассказать. А нам это зачем знать?

— Я бы хотел знать кое-что другое, — терпеливо произнёс Ник. — Например, как именно погиб мой отец.

— Его убили напротив Кунавинской слободы, прямо через Оку, — пожал плечами Лют. — За мостом есть мукомольня, вот у элеваторов его и нашли.

— Что он там делал? — только и выдавил Ник, обескураженный тем, как легко Лют вывалил на него такую важную информацию.

— Да кто его знает, — повёл бровью Лют. — Может, встречался с кем-то.

— А каким делом он занимался в то время? — задала правильный вопрос тётушка Матрона.

— Да всё тем же, — вздохнул Лют. — Контрабандой незаконной магической требухи. Люди тогда умирали от этих штукенций ещё чаще, чем теперь.

— Тот пожар, в котором погибла твоя жена, — медленно произнёс Ник, игнорируя гневный взгляд Люта. — Он ведь случился из-за кадавра, который вышел из-под контроля. Это тоже было что-то контрабандное?

— Это всегда что-то контрабандное, — резко ответил Лют. — У нас в городе фантомов в зеркалах никто не заводит. Потому что радары есть. Если кто попытается, мы сразу узнаем. Поэтому зеркала сюда привозят уже с этими тварями внутри, так возмущения магии глубже и глаже.

— А чей был дом, где случился пожар? — продолжал расспрашивать Ник.

Лют только недовольно цыкнул и повёл глазами.

— Баронессы Прусак, — отозвалась тётушка. — На что уж ей этот кадавр понадобился, никто не знает. И не спросишь теперь.

— К счастью, — пискнул Лап, устраиваясь на спинке дивана. — А то оживлённые человеки такие недружелюбные.

— Цыц! — скомандовала тётушка, сверкнув глазами. И все разом перекрестились. — Никогда не упоминай оживление!

— Я же теперь просто хомяк, — виновато проговорил Лап.

— На хомяков это правило тоже распространяется, — парировала тётушка.

А Ник, хотя и тоже машинально перекрестился, как делали все и всегда при упоминании оживления людей, думал сейчас несколько о другом. В ту ночь, когда он убегал из флигеля Института благородных девиц без портков, громче все смеялась и улюлюкала ему вслед некая баронесса Прусак.