Ник знал, что это — особое стекло, в таких склянках хранили ценные экспонаты в музеях и образцы в лабораториях. Только вот откуда это стекло взялось в увеселительном заведении на Ярмарке? Хотя ясно. Контрабанда, чёрный рынок.

Наконец вернулась барышня и принесла поднос с яствами: щука и устрицы для Люта и картошка для Ника. Плюс цветочный чай и шоколадные конфеты в форме ракушек. Действительно, знаменитая кондитерская Ляпунова из Верхнего города, в качестве сомневаться не приходилось. И ещё набор украшен съедобными цветами, карамельными раковинками и жемчужинами.

Всё походило на самый обычный обед, только в самом необычном месте. Кормили, впрочем прилично: картофельное пюре было горячим и кремовым, совсем без комочков, а морковная котлета — сочной и с ароматными восточными пряностями.

Ник, по совести, пока плоховато понимал, зачем они сюда прибыли. Лют же вообще будто просто поесть приехал. Смолотил всю рыбу, затем устрицы, запил настойкой. Ещё и чаю у Ника попросил. Потом вообще напихал полные карманы конфет и с довольным видом откинулся на спинку стула.

Как оказалось, в программе значилось ещё и представление. Странно, вроде бы ещё даже не ночь, только ранний вечер. Однако в зале скоро стало темно, и на сцене начался спектакль с русалками в парчовых узких платьях, цветами, каким-то незамысловатым сюжетом про поющих сирен и корабли.

За столиками занимали места купцы, к ним подплывали барышни, приносили еду, садились рядом, заливисто, но мелодично смеялись. Потом некоторые купцы расплачивались и уходили, но не в сторону парадных дверей, а в глубину зала, где выход с парчовыми занавесками сторожил здоровенный человек метра в два ростом с татуировками на шее и взглядом палача. Он пропускал купцов с барышнями за занавески и снова поворачивался к залу.

Шоу барышень продолжалось: теперь мадемуазели кружились между столиками, их платья и палантины развевались, пузыри метались под потолком, а тени на стенах становились всё длиннее и причудливее. Казалось, что они не танцуют, а плетут какой-то узор, словно невидимую сеть вокруг зала.

У Ника от этой свистопляски закружилась голова. Его почти привычно повело в сторону, как обычно бывало при сильном волнении. Ему казалось, что он сидит на набережной, рядом с мальчишками, удящими рыбу, и боится свалиться в воду, где витает Эфир. Пахнет рекой и чем-то приторно-сладким, по воде плывут щепки, рваные сети и розовые лепестки цветущих вишен, как на картинах.

Рядом смеётся русалка, только не мелодично, а как-то грубо, будто стекло разбивается под ногами.

— … в этом городе даже весна может лгать, — донеслось до Ника. Голос говорил глухо, будто из-под воды: — Весна — время пробуждения, но пробуждается не только жизнь… На Троицу будут ве́сти, а на Петра и Павла убавится не один час…

Взмахнула крыльями сорока, и Ник проснулся. Лют, как оказалось, совсем про него забыл: он вовсю любезничал с барышней в оранжевом платье, мерцающем, будто костёр в ночном лесу. Девица сидела на подлокотнике приобняв Люта за плечи, он что-то шептал ей на ухо, а она заливалась смехом. Вдруг глянула на Ника, но оказалось, что взгляд её был серьёзен, будто она не гостя развлекала, а дичь в лесу выслеживала.

Лют повернулся, чтобы проследить её взгляд, и тоже посмотрел на Ника. Да так удивлённо, будто забыл, что прибыл сюда не один.

— А, Ник… Слушай, мы с Гузманией уединимся, ладно? Ты как — тут посидишь или… Эй, дружок! Да тебя совсем сморило. — Лют пощёлкал пальцами рядом с лицом Ника. Девица засмеялась, вроде звонко и весело, только глаза оставались холодными. — Давай так. Мы с Гузманией побеседуем о литературе в одном номере, а ты пока покемаришь в другом. Идёт?

Лют расплатился по счёту, потом поднял Ника, под которым будто пол раскачивался, закинул его руку себе на плечи и поволок в коридор за парчовыми занавесками. А Ник мог только наблюдать, как девица шла впереди в своём блестящем платье, покачивая великолепными бёдрами. Да, Люту сегодня повезло. Не то что Нику тогда, в конце весны... тоже в мае, когда всё цвело и благоухало… и Света была такая красивая в том розовом платье, и тоже с цветами в волосах… как и все благородные девицы… правда, благородства в них оказалось куда меньше, чем в этих барышнях из… заведения.

Где-то рядом раздался крик — короткий, сдавленный и оборвавшийся. Мадемуазели замерли на мгновение, а потом снова начали смеяться, ещё громче, и вместе с тем ещё фальшивее, будто оборотни превращались в благородных девиц.

У Ника каким-то непостижимым образом выросли крылья. Только вот, увы, он совершенно не умел с ними обращаться — глупо хлопал, да и только. Чтобы хоть как-то полететь, пришлось несколько раз подпрыгнуть, а на коротеньких ножках эта задача прибрела сложность экзамена боевых магов, держащих испытания при наборе в стражу.

Однако, проявив упорство, достойное наследника древнего аристократического рода, Ник всё же приноровился к своему новому странному телу. Примерно так, наверное, чувствовал себя заурядный студент Виктор, заигравшийся с Эфиром, и в нём же почти растворившийся, а потом проскользнувший в щель и угодивший в тело дохлого хомяка.

Н-да, эти опыты с Эфиром и мёртвыми животными являют зрелище и явление довольно мерзкое. И при этом всегда надо помнить, что говорящий хомяк или, скажем, сверчок — это не мелкая забавная животинка, а человек, запертый в дохлой тушке.

Ник припомнил, как держал Лапа в руках и сажал в карман. Ну, допустим, тот студент сам виноват, не надо было соваться куда не следовало. Однако это до сих пор человеческая сущность. Которая помещается на ладони и набивает орешками щёки. И сколько ему ещё существовать в таком виде, одному богу известно.

Виктору ещё повезло — его подобрал Ник, а ведь чаще всего таких зверокадавров создают просто на потеху или для наживы. Но ведь это же люди там…

Так, стоп. А где теперь Ник? Его что, каким-то магическим, и наверняка запрещённым образом закинуло в тело птицы? А почему он ничего не помнит? А кто-то что-то помнит, возвращаясь из Эфира? По воспоминаниям тех, кто там побывал, Ник знал, что первое время у них в разуме будто белый лист разворачивается, зато потом как нахлынет. Студентов в Академии заставляли читать эти дневники, чтобы неповадно было.

Ладно, вернёмся к делам насущным. Ник теперь — птица. Интересно, какая. Окинув своё новое тело взглядом, Ник рассмотрел белые и чёрные перья. Неужели сорока? Ха, какая ирония. Интересно, дедушка оценит? Если он ещё жив. А почему нет? А потому что Ник никак не мог вспомнить, сколько времени прошло с того момента, как… и самого момента для отсчёта времени он тоже припомнить не мог.

А где он хотя бы находится? Ник огляделся. Похоже, его закинуло в какую-то комнату. Синие обои с цветами, портьеры на окнах. Ник сидит где-то наверху, похоже, на люстре, точно, он лапами держится за блестящую металлическую дугу. А вот и тёмные стеклянные лампы в виде закрывшихся лилий с магическими светящимися кристаллами внутри.

Отлично. Что тут ещё есть? Кровать, на которой кто-то спит. Кто это там, рассмотреть бы поближе. Ник взмахнул руками и слетел на прикроватную тумбочку, стараясь не шуметь. Тот, что лежал на кровати прямо в верхней одежде, даже не проснулся. Даже не шелохнулся. Вот и прекрасно. Кто ту у нас? Некто кудрявый, в тёмной форме Ордена, с силуэтом птицы на плече... да это же сам Ник! Как так?!

Кто-то оставил его тело в этой странной комнате, а самого поместил в птицу? А почему Ник ничего не помнит?!

И вообще…

Из-за двери послышались какие-то приглушённые голоса. Судя по всему, они разыскивали кого-то.

— … этот зверюга Лютый, и с ним ещё кудрявый пацан…

Лютый. Лют? Кто-то ищет Люта? А пацан — это же, наверное, Ник! И сейчас они сюда войдут! А что Ник им сделает? Крыльями захлопает? На макушку капнет?

Ник взмахнул крыльями, глупо поносился под потолком, потом всё же сумел как-то снова уместиться на люстре. Интересно, ему будет больно, если его тело побьют, а он сам пока побудет в этой птице? Это как же теперь ему жить-то дальше…