— Мила, ну мы же кур покупаем, — Василий Романович посмеивается. — И тоже тушками замороженными. Вот и крыс также продают

— Это другое!

— То есть куриц тебе не жалко?

— Курица — это курица…

— Хорошо, — Василий Романович разворачивается ко мне. — Можно покупать для Гены замороженных цыплят или неощипанных мелких перепелов

— Вася! — охает Людмила Ивановна

— Мила, ты никогда не была лицемеркой, — фыркает Василий Романович. — Ты сама по молодости не раз забивала куриц. Я, может, поэтому в тебя и влюбился. Потому что ты была реалисткой, а не воздушной дурочкой, которая думает, что котлетки растут на грядках

Родители Коли мне совсем не помогли, а только усугубили ситуацию. Теперь ко всему прочему я чувствую себя ответственной за правильную кормёжку Гены, который может пострадать от зубов и когтей своей добычи из-за дурости хозяина

— И где… где такие брикеты покупать? — осторожно интересуюсь я и не могу поверить, что я спросила это вслух

Я же… же не пойду покупать для Гены ужин, верно?

Не пойду же?

И не заявлюсь к Демьяну и не буду его учить, как и чем кормить его жуткого питона?

Или… это сильнее меня?

Как перебороть желание сделать Демьяна чуточку поумнее?

* Демьян *

— Грустишь, сына? — папа смотрит на меня с привычным для него старческим высокомерием

В гостиную заходит сиделка Катя. Кивает мне сдержанно и подходит к отцу. Протягивает ему тонометр и строго говорит:

— Надо измерить давление

— Не хочу, — сердито огрызается папа. — Не видишь, я с сыном разговариваю?

Катя кладёт тонометр на столик, с угрозой смотрит на моего отца:

— Приготовлю ваши витамины и через пять минут вернусь

После чего она с медлительным достоинством выходит. Папа зло поджимает губы и вновь смотрит на меня:

— Чего такой кислый?

— Нормальный, — пожимаю плечами и закидываю ногу на ногу

— Кислый

— Нормальный

И вовсе я не кислый

Я спокоен и собран. У меня всё под контролем. Тело, мысли и сердце

— Кислый! — повышает голос папа и щурится, резко подавшись в мою сторону. — Дай угадаю…

Бобошкина твоя опять кинула?

— Не Бобошкина, а Горошкина, — вздыхаю. — И уже не Горошкина, а Емельянова. И не кинула, а отпустил

Да, отпустил и позволил уйти. Позволил жить свою жизнь так, как она считает нужным. Я в её жизненные планы не вписываюсь

Я чужероден в течении её мягкой и тёплой реки. Слишком резкий, и я слишком большие волны поднимаю

— Отпустил, значит? — недоверчиво спрашивает папа, а после задумчиво вздыхает

Смотрит на свою левую ладонь, которая лежит на подлокотнике кресла, и вновь поднимает на меня осмысленный взгляд без тени наигранного безумия:

— Правильно. Если твоё, то к тебе вернётся, — вздыхает, а потом рявкает, — вот я и мать твою отпустил! Гадину такую!

Замолкает и раздувает ноздри

— И ждёшь, когда вернётся? — я приподнимаю бровь

— Просто она дура упрямая, — папа откидывается назад на высокую спинку кресла, — вы нас и наши отношения видели иначе и многое не понимали. Ничего, — папа поглаживает подлокотник, — вернётся эта дура старая. Вот не приеду к ней — и побежит проверять меня. Может, я тут помер!

Хитро щурится:

— Она просто не может принять тот факт, что зря уехала, — хмыкает. — Бабы они такие. Вот и твоя такая же. Убежала, а теперь не хочет признавать, что зря

Я бы хотел думать, что Вика сейчас подумывает, как вернуться ко мне, но… надо иногда признавать своё фиаско на поле любви

— Я вот ни за тебя, ни за Глеба не волнуюсь. Вы и пожениться успели, родить детей и уже, бессовестные, разводитесь… А Адам?! — он опять повышает голос. — У Адама даже нет тайного ребёнка от какой-нибудь эскортницы!

— Пап, он сам разберётся

— Ему надо помочь! — папа хмурится. — Надавите на него! Или жену найдите!

— Вот пока вы с мамой считали, что я самый придурочный, а Глеб самый хитрый, вы упустили, что

Адам взял первенство среди нас троих и по упрямству, и по хитрости

— Он всегда был тихим, — папа хмурится. — Никогда не влезал в крупные проблемы

— Потому что проблемам было проще обойти его стороной, — я не моргаю. — И не связываться с ним

Простой пример

Я в детстве, когда злился на игрушки, то их ломал

Глеб — шёл менять игрушки с другими детьми. Если не получалось обменять, то отбирал

А Адам… Адам откладывал игрушки, с осуждением на них смотрел, а после не притрагивался к ним никогда и ни за что. Не плакал, не кричал. Да, он был очень жутким малышом, который быстро смекнул, что прямой и зловещий взгляд работает эффективнее, чем слёзы

— Ему уже сорок, — папа не унимается. — И вы с Глебом совсем мне не помогаете. Вы… его разочаровываете

— Так это мы виноваты?

— А кто? Я, что ли? Это вы просрали свои семьи, а он мальчик наблюдательный и всегда учился на чужих ошибках. Это вы вечно в собачье говно наступали и вонючие прибегали, а он эти кучи обходил

— Пап, это было довольно грубо

— Из-за вас он не верит в любовь! В семью!

— Так всё, — я хлопаю по коленям, — не хватало мне, чтобы опять я отвечал за Адамушку. Он уже взрослый мальчик, а я его штанишки больше стирать не буду

Я поднимаюсь на ноги, папа смотрит на меня с осуждением, а я пожимаю плечами:

— Я, правда, неудачный пример для подражания. Я столько лет прожил с нелюбимой женщиной, а с любимой не срослось. Что я ему скажу?

— Ты бы мог найти ему красивую хитрую бабу, которая бы его окрутила

— Это подло, папа, — с осуждением качаю головой и шагаю прочь из гостиной

Когда я выхожу на крыльцо дома, я делаю глубокий вдох и поднимаю взгляд к вечернему небу

Надо привыкать к своему одиночеству и искать в нём умиротворение. Может, это и был смысл всех этих долгих лет, чтобы я наконец обрёл самого себя и познал, что такое принятие неизбежного?

Из аллеи кипарисов выныривает пыльный белый хэтчбек. Модель старая, ей лет двадцать, а то и тридцать

Тарахтит, едет рвано и слишком резко тормозит

Задняя боковая дверца распахивается, и из машины показывается… моя мама. Худенькая, в простом хлопковом платье в мелкий красный цветочек. На голове белый платок

— Мама? — мой голос садится до шокированного шёпота

Мама хмурится на меня, вытягивает за собой из машины дорожную чёрную сумку и делает решительный шаг к дому:

— Заплати человеку, сынок, — говорит она тихо

— Тебя всё же выгнали из монастыря? — спускаюсь на несколько ступеней

Мама уничижительно смотрит на меня и говорит:

— Сама ушла, — приподнимает подбородок и поднимается

Я провожаю её шокированным взглядом. Она исчезает за тяжелой дверью, и через минуту я слышу громкий голос отца:

— Припёрлась?! — и в нём я слышу радость и облегчение

Папа упрямо дождался возвращения той, кого отпустил. Долго ждал, но мама вернулась

До меня долетают обрывки её приглушённого голоса:

— А это что за баба тут у тебя шляется?

Наверное, она про Катю. Усмехаюсь и спускаюсь к машине, из которой выныривает толстенький мужичок. Я сую в его пухлые ладони несколько шести пятитысячных купюр. Он сердечно благодарит меня и уезжает.

Я оглядываюсь на дом, в котором разрастается громкий и ревнивый скандал двух старых людей

— Теперь я готов верить в чудо, — усмехаюсь я.

— Всё, тебя привёз, — Митяй прячет руки в карманы брюк и строго смотрит на меня, — надеюсь, ты приехала его не добивать

Я поудобнее перевешиваю тяжёлую сумку на плече. Мы стоим у крыльца дома Демьяна в прохладных сумерках

В доме горят только два окна на первом этаже — это главная гостиная. Чем занят Демьян?

Читает книгу? Смотрит фильм? Разговаривает с Геной о бренности этого мира? Или… может, он сейчас с какой-нибудь молодухой развлекается