— Какая же ты стерва, мама, — Алёнка качает головой, но в её голосе я слышу не столько осуждение, сколько констатацию факта

— Ну да, — я делаю новый глоток. Вода уже почти не газированная, она кажется мне пресной и тёплой. — Я никогда этого не отрицала

— Почему у меня не могло быть нормального отца и нормальной матери, а? — Алёнка зло раздувает ноздри. — Вам противопоказано было жениться и выходить замуж, мама!

— Если ты ждёшь того, что я сейчас заплачу от чувства вины, — я смотрю на неё в упор, не моргая, — то зря. Не дождёшься

— А вот папа... — Глаза дочери наполняются слезами.

В них — не просто обида, а что-то более глубокое: детская тоска по тому, чего никогда не было, и чего уже не будет

— Ты была всегда в безопасности, — я подаюсь вперёд, и мой голос становится жёстче. — Накормлена, одета в лучшие шмотки, получаешь хорошее образование. У тебя уже есть в наличии квартира в центре Москвы, машина. У тебя свой личный счёт с хорошенькой такой суммой. У тебя после окончания учёбы будет сразу решён вопрос с высокоплачиваемой работой. Или же ты сможешь открыть свой бизнес.

— Опять ты всё к деньгам..

— Не перебивай мать. — Я цежу слова сквозь зубы, и голос мой становится тише, но от этого только острее. — Я как женщина сделала правильный выбор отца моих детей

— Только вот любви..

— Выйди, моя хорошая, на улицу, спустись в метро и поговори с девочкой в китайских шмотках с рынка. С девочкой, которая едет из Подмосковья на работу и тратит на дорогу по два часа в одну сторону. С девочкой, которая никак не может накопить на брекеты, — я прищуриваюсь сильнее и вижу, как она вздрагивает, — поговори с ней, какая ты несчастная. Расскажи ей, как ты страдала на Мальдивах, как ты страдала, когда тебе дарили машину, как ты страдала, когда ездила в Европу на языковые курсы

— Мама..

— Или как ты страдала, когда ела лобстеров на нашей личной семейной яхте. Или как ты сейчас страдаешь, когда живёшь в своей трёхкомнатной квартире, в которой ремонт стоил столько же, сколько эта квартира. Расскажи ей про свои страдания и про то, какие у тебя отвратительные мама и папа. И как тебе плохо, что твоя мама вышла замуж не по любви. И как тебе невыносимо от того, что ты никогда не знала нужды в этих мерзких, отвратительных материальных благах, ведь для тебя важны другие ценности

Алёнка угрюмо молчит. Её руки, сцепленные на столе, дрожат

— Как ты думаешь, — я оставляю стакан в стороне, и он с тихим стуком касается столешницы, — девочка в китайской курточке и старых кроссовках тебя пожалеет? Или она бы была не против такой нелюбви?

Алёнка сердито вытирает слёзы тыльной стороной ладони. Она шмыгает носом и поднимает на меня заплаканные глаза, в которых я вижу, как мои слова, наконец, достигают цели

— Умеешь ты, конечно, всё... — она замолкает, подбирая слово

— Приземлить? — лениво спрашиваю я

— Да. — Она больше не плачет

Слёзы высохли, оставив только красные, воспалённые веки

Вот и хорошо. Я не люблю её слёзы. Они делают меня беспомощной, лишают меня контроля. Поэтому я так цинично и жёстко развеяла её иллюзии о «нормальной» семье. Да, это жестоко, но зато Алёнка теперь задумается и о ценности моего выбора. Мои дети сытые, в безопасности и обеспечены высоким уровнем жизни. Да, я жила не по любви, но зато моё потомство живёт, а не выживает

— А папа поплакал, — говорит Алёнка. — А ты бессердечная

— Вот и будешь к папе бегать плакать. — Я цыкаю, снова прячась за маской холодного сарказма

— А к тебе, когда устану плакать? — Алёнка приподнимает бровь

— Да. Иногда ты не знаешь меры в своих истериках, — я подпираю лицо кулаком и смотрю на неё с ленивой насмешкой. — И очень любишь себя много жалеть. Любишь вокруг себя разводить драму. Как твоя бабушка

— Ну спасибо! — Алёнка охает, и её голос срывается на фальцет. — Нашла с кем сравнить! Только вот неувязочка, — она тычет в мою сторону пальцем, и я вижу, как дрожит её рука, — бабушка меня терпеть не могла

— Люди часто не любят тех, на кого они сами похожи

— Я не похожа на бабушку!

— Даже голос похож, если честно. — Я хмыкаю, снова делая глоток уже совсем тёплой и плоской воды. — Те же интонации. Та же манера возмущаться

— А лучше давай поговорим о твоём новом хахале! — Алёнка резко меняет тему. — Ты его придумала, да? — Она усмехается. — Лишь бы себе цену набить?

Я молчу. Алёнка морщит лоб, словно что-то обдумывая, и тихо бормочет:

— И, правда, на голос бабушки похож... Ну, бли-и-ин..

— А про хахаля, — я отвечаю задумчиво, позволив себе лёгкую, едва заметную улыбку, — обязательно познакомишься. И что-то мне подсказывает, он тебе понравится

— С чего это вдруг?

— Волонтёр, любит животных, устраивает благотворительные концерты в домах престарелых... — со скукой перечисляю я, стараясь, чтобы мой голос звучал равнодушно. Я даже не смотрю на неё, а вожу пальцем по стенкам стакана, собирая оставшиеся капли воды

Но внутри меня, в той самой холодной и расчётливой бездне, которую я так берегу, начинает нетерпеливо ныть. Это тоска. Глубокая и тёплая. Тоска по его улыбке. По тому, как он смеётся, когда я бешусь. По его голосу. По его дурацкой собаке

По собаке! А я собак не люблю!

— Ты сейчас серьёзно? — Алёна медленно моргает. Её лицо застывает в изумлении. — Ты и... волонтёр... Что, блин, происходит, мам?

— Не знаю, — честно отвечаю я, и в этом признании есть странное, почти освобождающее чувство. —

Но это уже не остановить

Алёнка шмыгает носом, озадаченно чешет затылок, взъерошивая свои короткие, мальчишеские волосы. Она молчит, напряжённо смотрит на меня так, будто хочет что-то мне сказать, но не решается

— Что? — я не выдерживаю этой паузы

— Ну, если ты таки замуж собралась за волонтёра, то тогда ты не будешь сильно возмущаться тому, что я... — Алёнка делает паузу, и она сглатывает, набираясь смелости, — стану донором костного мозга для сына той самой Горошкиной.

Меня накрывает беспокойство за Демьяна. Оно поднимается из желудка липкой, холодной волной, расползается по груди, сдавливает горло.

Я смотрю в отчет, но цифры расплываются, превращаясь в бессмысленные чёрточки.

Как он там? Не успел устроить драку с сыном? Контролирует ли он ситуацию?

ЯМне даже кажется, что я чувствую напряжение в его плечах, слышу его прерывистое дыхание, ощущаю всем нутром ту вибрирующую в воздухе ярость, которая всегда предшествует его срыву

— Ты уже десять минут пялишься в одну и ту же строчку, — Митяй отрывается от своей работы.

Его голос звучит ровно, буднично, но я чувствую, как он внимательно наблюдает за мной. Он ставит печать на очередном документе. Поднимает на меня взгляд. От его наигранного спокойствия мне становится только тревожнее

— К Демьяну пришёл сын, — отвечаю я, не в силах скрыть беспокойство. Мои пальцы застыли над страницей, так и не перевернув её.

— Есть на то причина, — отвечает Митяй и аккуратно, почти церемонно, отправляет только что завизированный документ в прозрачный канцелярский файл.

Пластик тихо шуршит

— И ты в курсе этой причины? — я подаюсь вперёд, облокачиваясь локтями о стопку папок.

— Естественно, — Митяй самодовольно хмыкает, и его губы растягиваются в улыбке. — Я должен всё знать

— Расскажи мне, — требую я, и в моём голосе проскальзывают резкие, нетерпеливые нотки.

— Нет, — Митяй становится серьёзным. Он откладывает файл с документом в сторону и смотрит на меня в упор, не моргая. От его пристального, оценивающего взгляда у меня по позвоночнику пробегает холодок. — Пусть Демьян сам тебе такое рассказывает

Я нетерпеливо щурюсь на Митяя. Пытаюсь найти в его зрачках ответ на свой вопрос, но не могу ничего прочитать в этих отстранённых глазах. Мои пальцы нервно барабанят по столу

— Но это что-то серьёзное? — переспрашиваю я