Время раннее. То самое, когда братья Беавги и Мунни – солнце и луна – меняются местами и над снежной пустыней только-только начинает загораться новый день… Кайе всегда просыпается в это время – тихо выбирается из-под оленьей шкуры, стараясь не потревожить спящих. Сейчас в ее чуме дремали дети, двое стариков и девушка-знахарка, которая вчера поздно вернулась с пастбища. Дыхание спящих смешивалось с потрескиванием углей, а где-то за пределами шатра, в снежном холоде, завывал толи ветер, толи волк. Пока никто не проснулся нужно накормить огонь – девушка склоняется над костром и бросает в него веточку можжевельника – пламя вспыхивает ярче, будто узнает ее… Отлично! Теперь духи не останутся голодными, а значит будут добрыми и к оленям, и к людям…
Когда пламя разгорелось сильнее и в чуме стало теплее, Кайе опустилась перед очагом на колени и достала из-под шкуры моток тонкой нити, переплетенной из жил оленя и разноцветной шерсти. На ней уже было много-много узелков. Она долго смотрела на них, а потом добавила новый.
– Восемьсот девяносто третий, – шепнула она, затягивая петлю.
Каждый узел – это день. День, прошедший с тех пор, как она оставила свою дочь с отцом. День с тех пор, как ее сердце стало жить в двух местах одновременно: здесь – в тундре – со своим племенем, и там – далеко – с новой семьей, где ее дочь взрослеет среди людей Империи. Кайе знала, что нельзя считать дни. Старшие говорили: «считаешь – зовешь тоску, а тоска зовет тьму». Но она все равно считала. Так было легче помнить.
Снаружи, за чумом, носился ветер, прижимая снег к земле. Кайе спрятала ленту памяти и натянула меховую куртку, намереваясь выйти наружу. Ее одежда, сшитая из оленьего меха, была украшена тысячей красных, синих, желтых и черных бисерин. Это огонь, небо, солнце и тьма… Бусины складывались в длинные линии, переплетались, сворачиваясь в странные узоры, рисуя круги, звезды и людей… Этот узор назывался дуоджи и каждая строчка в нем несла в себе какую-то информацию: знающие саамы бросив всего один взгляд на куртку, варежки или сумку с дуоджи могли сразу рассказать о владельце этой вещи практически все: кто он, откуда, какой род за ним стоит и что он делает в общине… Историю Кайе помимо куртки рассказывала еще и большая серебряная брошка, которую девушка с гордостью носила на груди: круг, вплетенный в узор звезды – это отличительный знак тех, кто как-то связан с силой: шаманов, певцов йоика, тех, кто слышит, как тьма говорит… Кайе поправила меховой капюшон, откинула полог шкуры, закрывающей вход в чум, и вышла в зиму. Мир был безмолвным, только на горизонте мерцала тоненькая полоска света – дыхание нового дня. Она вытянула руку, поймала на ладонь падающую снежинку и позволила ей растаять, превратившись в холодную каплю. Прислушалась. Слух у нее был тонкий, особенный, позволяющий слышать не только звуки этого мира, но и дыхание того – другого, находящегося за гранью. Иногда ей казалось, что и там кто-то слушает в ответ.
В груди что-то сжалось и кольнуло… Показалось? Или и правда что-то приближается? Не смотря на свой тонкий слух, Кайе пока не могла однозначно ответить на этот вопрос, а потому позволила времени течь своим чередом…
День ничем не отличался от тысячи других дней до него: сначала где-то вдалеке звякнули колокольцы упряжки – это мужчины повели оленей к пастбищу, где земля была чуть теплее и мох пробивался через наст. Потом женщины, закончив домашние дела, поснимали с коптящихся чуманов шкуры и принялись за выделку: они рубили и варили, шли и чесали, вытягивали из оленьих рогов иглы для вышивки, украшали бисером новые крутки, сумки, шапки… Дети уже повыскакивали из шатров наружу и сейчас развлекались тем, что катали маленькие нарты с мохнатыми собаками. Снежная пустыня наполнилась звуками: голосами, песней, детским смехом – снежная пустыня ожила. Солнце – слабое, холодное пятно на небесах – лениво катилось по небу к закату: дни сейчас здесь были совсем короткими, важно было успеть сделать все, что должно до того, как на стойбище опустится ночь и тьма… Хотя, тьма не несла с собой ничего особенного: саамы чтили небо и свет, но также чтили ночь. И в ответ на их почтение тьма отвечала тем же… Духам и демонам здесь несли дары, раскладывая их на сиейди – специальные жертвенные места, которые использовали еще деды дедов нынешних членов общины. Кайе знала одно из таких мест недалеко, но сегодня она не пойдет туда. Сегодня она будет слушать…
К вечеру даже ветер в тундре стих, будто тоже решил послушать. Воздух стал прозрачным, холодным, словно натянулся между небом и землей. Снег тихо поскрипывал под ногами, когда люди один за другим подходили ближе к центру стойбища. Никто не звал их – просто они знали, что пришло время. Люди знали – сегодня тьма будет говорить.
В центре стойбища уже горел большой костер. Пламя отражалось в льдинках, в глазах оленей, в полированных пуговицах на одежде. Вокруг костра собирались женщины, мужчины, старики и дети. Шум постепенно стихал, оставались только дыхание и треск дров. Все происходило так, как происходило сотни зим подряд: люди, да что там люди – сама тундра – знала и помнила, что должно быть дальше.
Пока члены общины собирались у костра кто-то начинал тихо петь йоик. Йоик – это не просто песня, а способ быть с кем-то или чем-то, им можно “спеть” человека, оленя, утренний снег, даже тьму. Саамы говорят: «кто умеет йоик, тот никогда не будет один». Стоит кому-то начать, как десятки голосов подхватывают ее, а ветер несет йоик по тундре. Каждый поет о своем: кто-то о дороге, кто-то о небе, кто-то о семье... Йоик не требует слов, он живет между певцами и снегом, как дыхание.
Кайе села чуть в стороне, но так, чтобы видеть костер и старейшину. Сегодня вести ритуал будет старая Аавви – сухая, как корень, с седыми косами, перевитыми полосками меха. Ее голос был низким и ровным, словно шел из-под земли. Она говорила и слова ее шли не к людям, не к небу, а прямо к снегу и тьме вокруг, которая обволакивала мир невидимой сетью. Слова, что она произносила были знакомы всем: легенда, которую каждый здесь знал наизусть, но именно для того, чтобы никто и никогда не смог бы забыть с чего все началось, каждый ритуал, каждое собрание общины начиналось с нее же:
– В начале был не свет и не тьма, а Белый Зверь и Черный Зверь, – произнесла Аавви и даже дети притихли, слушая, – Они бежали по снегу и выдохом своим сотворили мир. Белый дал тепло, черный – дал нам память. И пока оба они бегут, мир живет.
Люди кивали, повторяя последние слова шепотом, будто возвращая их земле. Огонь потрескивал в такт, дыхание становилось единым.
– Тьма нам не враг. Тьма здесь не зло, – продолжала Аавви. – Это дыхание земли. Хранитель костей и снов. Она помнит тех, кто был до нас, и знает тех, кто придет после нас…
Никто не произносил молитв. Здесь не молились – здесь слушали. Тьму нельзя просить, нельзя заставить, с ней можно лишь говорить и слушать, что она скажет в ответ. Саамы не подчиняли демонов, но договаривались с ними, как с людьми:
– Если дать им пищу, огонь и песню, они уйдут сытые. Если их бояться – они останутся, пока не возьмут свое…
Кайе сидела, внимательно слушая. Ее дыхание стало ровным, почти сливаясь с дыханием других. Она вспомнила, как в детстве учителя рассказывали ей, как нужно слышать снег и шорохи ветра – это духи, которые ищут путь домой. Теперь она понимала, что слушать значит понимать: не страшиться, не спешить, а быть частью ритма, частью этого дыхания.
Пламя костра играло тенями на лицах собравшихся, и в каждом его отблеске было что-то особенное. На небе появилось северное сияние и его зеленые и фиолетовые полосы медленно танцевали. Кайе знала: это души шаманов, перешедших границу, которые танцуют, чтобы согреть тех, кто остался. И пока они танцуют, пока люди поют и дышат в унисон с тьмой и светом, мир вокруг остается живым.
Где-то за пределами круга вдруг хрустнул лед. Сначала тихо, потом чуть громче. Никто не испугался – наоборот, в песне на мгновение возникла новая нота, словно кто-то невидимый вступил в общий ритм. На дальнем склоне снег чуть осел и люди увидели тонкую темную трещину, подсвеченную изнутри чем-то красноватым и узкую, как след когтя. Расщелина. Но какая-то другая! Из нее не валил дым, не веяло злом, не лезли твари… Просто тьма пришла на разговор.
