— Нет проблем.

— Не забудь, — девушка жестом двух пальцев показала, что следит за ним. — «Баклажан» идёт!

Учительница, одетая в строгий чёрный брючный костюм, вошла в класс, держа в руках классный журнал. Одиннадцатый «А» поприветствовал её стоя, и та жестом приказала им сесть на свои места. Элина Станиславовна была высокой худощавой женщиной бальзаковского возраста и носила исключительно короткую стрижку, крася вот уже много лет в баклажановый цвет. Между собой старшеклассники называли её «Баклажан». Географичку ученики не любили. Из-за своей чрезмерной вредности она часто занижала оценки по поводу и без, считая свой предмет очень важным. Оглядев класс недобрым взглядом, открыла журнал и начала перекличку.

— Андронова?

— На месте.

— Манина?

— Здесь.

— Морозов?

— Романовский?

— Тут.

— Романовский-Демидов?

Тишина. Элина Станиславовна подняла глаза на класс.

— Альберт, где твой брат?

— Не знаю, — почти честно ответил он.

— Поссорились? — ухмыльнулась она.

— Ага, из-за девчонки, — выкрикнул одноклассник Сашка Патаев. Романовский тут же пригрозил ему кулаком, мол, заткнись.

Класс загудел.

— Тихо! — прикрикнула географичка. — Идём дальше.

Несмотря на ссору братьев, Альберт переживал за Вовку. Думал спросить у матери, может, она знала хоть что-то. Однако отметал эту идею, ведь мать станет лишний раз сама переживать. А этого ей хватает и без него. Когда закончилась перекличка, Элина Станиславовна, не переставая изменять себе, развернула доску, на которой было написано двадцать вопросов к самостоятельной: «Страна — гигант по численности населения»; «Страна — карлик по численности населения»; «Самая многонациональная страна» и т.д.

Одиннадцатый «А» недоввольно зашептался.

— Элина Станиславовна, — подняла руку Натка. — Но это ведь материал за десятый класс!

— Да, — довольно кивнула та. — Сейчас посмотрим, как вы помните! Достаём двойные листочки. Не забываем подписать. Записываем вопросы, а в скобочках ответ. Увижу, кто списывает — двойка в журнал!

— Нечестно.

— Несправедливо.

— Жизнь — боль.

Романовский географию не очень любил, но вполне себе понимал. С ответами справился ловко, за что был награждён одобрительным кивком. Как только прозвенел звонок, побежал на второй этаж встречать Аню.

— Чем занимаешься после школы? — спросила она на большой перемене. Как только прозвенел звонок, они ринулись друг к другу, уединившись на лавочке под лестницей на первом этаже. Сюда редко кто приходил. Голова Альберта лежала на коленках у Ани, глаза прикрыты.

— Ты ведь знаешь, Одетта. Работаю.

— Тебе всегда нужно работать? — спросила она, бережно убрав чёлку со лба. Ему нравилось, когда Аня прикасалась к нему. В этом было что-то такое личное, даже интимное, чего он не мог объяснить словами, но каждый раз попадал в эйфорию от этого.

— Я должен.

— Жаль.

— На выходных я свожу тебя в самую вкусную бургерную. Котлета в них толстая, а соус такой не делают нигде!

— Бургеры? Я не ем бургеры. То есть хотела сказать — никогда не ела, — с некоторой досадой в голосе ответила Аня.

Альберт резко сел, привлёк Аню к себе и поцеловал в макушку.

— Скоро ты обязательно вернёшься в фигурное катание. Я помогу. Подожди немного, — пообещал он.

— Такое ощущение, что уже никогда не встану на коньки, — покачала головой она.

— Никогда не говори «никогда». Встанешь и будешь завоёвывать не только медали, но и зрительские симпатии по всему миру! Станешь чемпионкой мира! А ещё научишь кататься меня. Я помню про твое обещание.

В тот день на двойном свидании Аня пообещала научить Альберта кататься на коньках. Он не забыл.

— Я не брала с собой коньки, - грустно отозвалась Аня. - Они остались в моем старом доме.

- Есть прокат. Всегда можно взять покататься. Они конечно не профессиональные как твои, но это лучше чем ничего.

- О, это хорошо. Только какой чемпионкой я буду, если ты собрался меня накормить бургерами, — хихикнула девушка. — Я потом похудеть не смогу.

— О, бургеры с толстой котлетой — отдельный вид искусства. Ты обязана его попробовать. Ну а худеть будем вместе!

— Обещаешь?

— Сто раз обещаю.

Это самое обещание они скрепили долгим поцелуем.

Следующие несколько недель Романовский разрывался между школой, девушкой и работой. Спал мало, потому что сразу после работы бежал повидаться с Аней. Если тётя Таня была на смене, он мог остаться у нее до утра, единственное, приходилось на пораньше заводить будильник, так как уснуть они не могли долго. Много разговаривали или смотрели фильм на видеопроигрывателе, который Альберт одалживал у своего приятеля Кольки Смирнова. У него же и кассеты с боевиками. А уже под утро они всё-таки засыпали.

Одним утренним вторником за ночь выпал снег по колено. Шёл всю ночь. Держась за руки и пробираясь через высокие сугробы, Аня с Альбертом опоздали в школу на двадцать минут. Промокшие, с раскрасневшимися от холода и смеха лицами затопали на крыльце, сбрасывая с себя последние остатки налипшего снега. Там же отряхнув свои пуховики, веселясь, они вошли внутрь.

— Хочу тебя поцеловать, — притягивая Аню к себе, сказал Альберт.

— Чего же ты медлишь? Целуй, — со всей серьёзностью ответила она.

— Не боишься, что нас увидят и вызовут родителей?

— Пусть. Тётка максимум поворчит.

— Храбрая Одетта.

В последнее время их губы часто были в опухшем состоянии из-за поцелуев, но они не могли ничего с собой поделать, едва контролируя свои чувства, чтобы не зайти дальше. Альберт в этом деле не был новичком, но Одетту берёг, считая, что прошло слишком мало времени для близости. Он любил её не гормонами, а сердцем, находящимся выше всякого физического желания. Обняв Аню за талию, притянул её к себе, наслаждаясь её мягкими податливыми губами. Так они не заметили упавшие куртки на пол, мимо проходящего ученика с копной рыжих волос…

Его заметили. Не сразу. Оторвавшись от Ани, взгляд Романовского скользнул по застывшей фигуре двоюродного брата. Карие глаза опасливо сверкнули. В них будто бы боль и осознание. Зубы заскрежетали. Альберт готов был поклясться, что слышал этот скрежет. Грудь брата вздымалась высоко, Алик напрягся.

— Алик, ты чего? — улыбалась Аня, целуя его сама в неподвижные губы, а затем проследила за его взглядом.

Застыла.

— Вова, — испуганно прошептала.

Молчание. Двинувшись с места, Вовка ничего не сказав, скрылся из виду.

— Он всё ещё злится? — тихо спросила Аня.

— Поговорим потом? — как можно обыденнее произнёс Альберт, чтобы она не нервничала.

Сдав верхнюю одежду в раздевалку, ребята пошли на урок. Вовка сидел за четвёртой партой неподвижной статуей и, казалось, даже не моргал. Дождавшись окончания урока и когда большая часть класса удалилась на перемену, Альберт окликнул его.

Тот, не шевелясь, смотрел перед собой.

— Да ладно тебе. Хватит фигней старадать. Я ведь не скрывал. Неужели ты думал, я вру? Давай поговорим? Мы ведь не чужие лю…

Договорить ему не дали. Резкая внезапность и молниеносная скорость застали врасплох. Альберт оказался в два счёта зажатым между оконным подоконником и весом брата. Среагировать? Не успел бы. Лицо озлобленное, исказившееся ненавистью; под глазами синяки и бескровные губы. Взгляд — уничтожительный. Предплечьем Вовка давил на горло, сжимая другой рукой ворот рубашки, той самой, что погладила накануне мать. Кислород в легких исчез, а к новому доступ закрыт. Романовский пытался ослабить хватку. Тщетно. Откуда у него взялась такая сила — загадка. Перед глазами плыло. Вторая мимолётная, словно тень, мысль: это то, чего опасались ба с дедом, врожденная наследственность. Это было оно. Взмах кулака на долю секунды отвлёк внимание. Слова, тем более объяснения были лишние. Альберт приготовился к удару, но тут в пространстве раздался пронзительный крик.

Шок. Непонимание. Свобода. Вдох полной грудью.