Отсюда стало видно больше. Три лошади. Одна фигура у огня. Поклажи мало, вымпелов нет.

Значит, не клановые. Уже неплохо.

Я подобрался ещё ближе, вошёл в заросли и присел за корягой, прикидывая, как обойти костёр с другой стороны, чтобы разглядеть лица.

И тут от костра сказали:

– Хватит уже там ползать. Выходи.

Голос был ровный, негромкий, и… до боли знакомый.

Я не мог в это поверить. Мозг сделал ровно то, что делает всегда: сообщил, что мне померещилось, что мало ли похожих голосов, что я неделю ни с кем не разговаривал и уже слышу знакомых в шуме воды.

А потом в неверном свете костра появилось второе тело. Длинное, ворчливое, с интонацией человека, которого разбудили и который намерен это припомнить всем присутствующим, включая лошадей.

Вот это я не спутал бы ни с чем.

Я встал во весь рост, продрался через заросли, зацепился ногой за корень, чуть не упал, выругался вслух и вышел к огню.

Сайрус сидел на камне лицом ко мне и, судя по всему, сидел так уже давно.

– Ты меня когда услышал? – спросил я.

– Я тебя не слышал. – Он подбросил в огонь ветку. – Я тебя почуял. Шагов с трёхсот.

Ну и отлично. Двести шагов вдоль воды, пригнувшись, с полной уверенностью, что я познал стелс, оказались пшиком.

Он поднялся и осмотрел меня сверху вниз и обратно, не спеша. Я не сразу сообразил, что смотрит он вовсе не на меня: сначала на плечо, как сидит ремень, на правую руку, на алебарду за спиной, на броню и мешок. Так осматривают снаряжение перед выходом.

– Живой, – сказал я. – Всё нормально. Рука зажила.

Он не ответил. Подошел ко мне, протянул правую руку, я пожал. Он потянулся ко мне левой рукой, и я сильно удивился – неужели приобнять хочет? Но он постучал по бригантине и потрогал наручи.

– Хорошая амуниция, – сказал он. – Дорогая. Где взял?

Вот же человек.

– В арсенале. Там много осталось.

Он кивнул, мол, одобряю.

Из‑за костра тем временем продолжало подниматься нечто длинное, закутанное в одеяло. Оно разгибалось в несколько приёмов, и каждый приём сопровождало отдельное высказывание. Сначала про лошадей. Потом про сёдла. Потом про дороги и про людей, из‑за которых по этим дорогам приходится таскаться.

Разогнувшись до конца, мастер Корн уставился на меня сверху вниз.

Смотрел долго, не проронив ни слова. Точно дольше, чем требовалось. Так он смотрел на меня в первый день в лавке, когда решал, стоит ли овчинка выделки.

– Хм, – сказал он наконец.

И отвернулся к лошадям, старательно что‑то там поправляя. Что‑то явно важное и посреди ночи неотложное.

Ни «я думал, ты помер», ни «как же ты так». Ощущение было, как будто я во время варки накосячил или на полчаса опоздал к открытию лавки. Было такое разок.

Из‑под его руки донеслось невнятное про молодых идиотов, которые ползают по кустам вместо того, чтобы подойти по‑человечески.

Голос у него на середине фразы сел, и он старательно закашлялся.

Я решил не заметить.

– Здравствуйте, мастер Корн.

– Здравствуй. Ты хоть представляешь, что такое две декады в седле в моём возрасте?

– Нет. – ответил я, не совсем понимая, почему это первое, на что он решил поворчать. Реально седло достало, наверно.

– Вот и славно. Спи спокойно.

Я сел к огню, снял мешок и только тогда почувствовал, как отпустило спину. И плечи. И, кажется, всё остальное.

А потом Сайрус спросил.

– Что ты сделал?

Не «как ты», не «где тебя носило». Первый вопрос за месяц – и вот такой.

– В смысле?

– Моя метка. – Он смотрел на меня своими светлыми глазами. – Она стёрлась.

Я открыл рот и понял, что не знаю, с какого места начинать. Поэтому рот закрыл. А Сайрус меня снова удивил, решив продолжить мысль:

– Когда под меткой умирают, она рвётся, – сказал он. – Коротко. Ни с чем не спутаешь. А твоя просто перестала быть. Как будто её из тебя вытерли. Или как будто я повесил её на мага.

Он помолчал.

– Я такого не видел ни разу.

И до меня дошло, почему его это заботит. Он подумал, что его подвела техника, которой он давно пользуется и в которой уверен, как в собственной правой руке. У человека впервые сломался инструмент, и этого его обеспокоило.

– Вы поэтому и поехали?

– Нет.

Вот так сразу, без паузы.

– За древком. От посоха. Оно осталось в городе, у дома Тагриса. Эльма сказала, что навершие без него мёртвое, и артефакторы подтвердили.

Я открыл рот и закрыл. Он сегодня явно разговорчивее обычного.

Последний раз Эльму я видел сидящей на пороге, босую, без сознания, после того как она выложила в молнию всё, что у неё было.

– Она говорит?

– Говорит, – сказал Сайрус. – Ходит по комнате. Ей лучше…

Он снова подбросил ветку в огонь.

– Про метку я думал, что ты сдох. Или что не сдох. Проверить было нечем.

Сказано это было тем же тоном, каким говорят про необходимость купить хлеба. И я почему‑то от этого выдохнул.

Потому что за две недели я привык к мысли, что за мной ходят, следят и ведут учёт. Что где‑то сидит человек, который смотрит на мои показатели, как на график. Что меня найдут в любой точке, потому что дорога одна.

А тут оказалось, что можно просто ехать по своим делам и наткнуться на меня случайно.

– Значит, едете за посохом?

– Да, в Эсхат, – сказал Сайрус.

Я моргнул.

– Куда?

Он посмотрел на меня.

– Ты в нём жил.

– Я… – Я честно попытался. – Слушай, я не знал, что у него название есть. Все говорили «город».

Из темноты, от лошадей, донеслось нечто настолько ёмкое про приезжих, что я даже не разобрал половины.

Лошадей, кстати, было три. Две под ними и одна в поводу, налегке.

– Слушайте. А вы что, за мной ехали?

– Я же сказал. За древком.

– А вы, мастер Корн?

– А я всю жизнь просидел в лавке. – Старик вернулся к огню и начал усаживаться обратно, что заняло примерно столько же времени, сколько вставание. – И решил, что надо забрать своё добро. Пока шакалы не налетели. Да и приключений захотелось. В моём возрасте это, знаешь ли, случается.

– Приключений.

– Приключений. Ты со стариком спорить будешь?

Потом он покряхтел, повернул руку ладонью вверх – и у него в пальцах оказался горшок. Просто появился из воздуха. Я даже не сразу осознал. Тут что, у каждого инвентарь есть⁈

– Ешь, – сказал он и сунул мне горшок в руки. – Холодное, но не помрёшь. Можешь попробовать в костер сунуть, но не советую.

Я держал этот горшок и молчал.

Почти два месяца я таскал на себе всё, что у меня было, бросил на обочине хорошее копьё, потому что не мог нести два древковых, и волок по земле трёхметровый посох, отдыхая через каждые двадцать шагов. И всё это время я мечтал об инвентаре так, как не мечтал ни о чём ни в прошлой жизни, ни в этой.

А инвентарь, оказывается, есть у моего партнёра‑алхимика.

– Это что, кольцо, куда всё складывать можно? – спросил я.

– Оно самое. Прикупил в столице.

Значит, их покупают. Просто приходишь и покупаешь, были бы деньги. Эту мысль я аккуратно отложил в сторонку, чтобы достать попозже и рассмотреть как следует.

– Грабёж, конечно, – проворчал Корн. – Двести золотых. За кольцо, в которое влезет, дай боги, полмастерской.

– За двести должно быть побольше.

Я это помнил по игре и сказал не думая – а потом сообразил, как это прозвучало, и захотел откусить себе язык.

Но старик даже не поморщился.

– Должно, – согласился он неожиданно мирно. – В прошлом году за двести брали такое, что целая телега влезет. А сейчас в столицу разом вошёл целый город, и всё, что можно унести и перепродать, встало дыбом. Я, между прочим, дедовы деньги тронул. Сорок лет лежали, я к ним не притрагивался, всё думал, на что бы приберечь.

Он помолчал и добавил ворчливо, куда‑то в огонь:

– Вот и приберёг.

– На мастерскую, – сказал я.

– На мастерскую, – подтвердил Корн. – Реторты, штативы, весы, горелки, ступки, кислоты, а главное – эссенции. Всё это стоит там, в запертой лавке, и всё это моё. Сорок лет собирал. И если я не заберу его сейчас, то через месяц какой‑нибудь клановый обозник вывезет мой перегонный куб на телеге и продаст его на лом.