Я не думаю об этом.

Уголек не согласен.

На койке фанерный потолок мне ни к чему. Дэнни говорил, что крутые парни не увольняются, они просто пропускают один сезон и узнают, что такое стулья. Он рассказал это как страшилку. В течение трех лет я повторял это себе одним и тем же способом, предостерегающую историю, причину продолжать двигаться: не останавливайся, Салливан, остановка - это то, как тишина захватывает тебя. За исключением того, что я останавливался все лето. Небольшие остановки. Дверной проем клиники. Урок переливания. Кухонный пол. Тишина настигла меня несколько недель назад, я все еще здесь, и ничто во мне не сгорело дотла.

Я сплю пять часов без помощи потолка. Все бывает в первый раз.

Слоан сама разжигает огонь.

Я получаю отчеты о том, как все происходит в этом городе, боком, ото всех. Клиника превратилась в полевой госпиталь для перемещенных лиц: эвакуированные собаки размещены в конурах, амбарные кошки в смотровой, чья-то игуана в кладовке под обогревательной лампой, которую Джанет расценивает как личное оскорбление. Слоан координировала перемещение скота из консультативной зоны, скота Моррисона - на ярмарочную площадку, лошадей Бреслина - на ранчо к западу от реки, за один день, из кузова своего грузовика с планшетом и голосом, который владельцы ранчо, очевидно, решили, что это федеральный закон. Ламу Луи перевели в первый день в знак протеста, и всю дорогу он плевался на запад со своей обычной точностью, то есть не попал ни во что, во что целился. Кэл с благоговением описывает мне всю операцию, и Кэл видел, как я ем огонь на гребне холма.

Наши пути пересекаются дважды за четыре дня. Вот что оставляет вам пик сезона.

Первый раз - на станции, на третий день. Во время нашей перезагрузки подъезжает ее грузовичок с ящиком медикаментов для моторной компании, аптечкой, которой они с Ханной занимались все лето, и я заношу ее из багажника, потому что моим рукам нужен повод.

“Ты должен был спать”, - говорит она. На ее рукаве пепел, а за ухом ручка, которую, готов поспорить на деньги, она искала.

- Предполагается, что ты ветеринар по мелким животным.

“У меня их множество. Вчера одной из них была игуана”. Она окидывает меня оценивающим взглядом, быстрым и полным. “Вода, а не просто кофе. И съешь что-нибудь, что не было вынуто из пакетика из фольги”.

-Да, мэм.

Секунд сорок, может быть. Диас звонит из залива, и ее радио работает, и в этой версии "Этого дня" нет места. Она сжимает мое запястье один раз, выше линии перчатки, где обнажена кожа, и это звучит как целая беседа. Затем она возвращается в грузовик.

-Ручка у тебя за ухом, - говорю я.

Она проверяет. Так и есть. “Это уже третий за сегодня”, - говорит она, обращаясь то ли ко мне, то ли к загону, то ли к ситуации в целом, и уезжает, а я стою на стоянке, ухмыляясь ничему, пока мимо не проходит Наварро и не говорит, что мое лицо смущает съемочную группу.

Второй раз - Водораздел, четвертый день, 22.00. Обе команды, пошатываясь, входят в одно и то же окно перезагрузки, и Большой Джим проходит через комнату со спокойствием человека, управляющего сортировочной палаткой, решающего, что всем есть. Он замечает меня и поворачивается к кухне. “Бургер”. Он видит, как Слоан входит следом за мной, в волосах у нее дым от неподходящей близости, собака следует за ней, как за сотрудником, и говорит: “Два”.

Мы оказываемся в баре бок о бок, слишком измученные, чтобы говорить. От нее пахнет дымом и антисептиком. На ее левом предплечье повязка, и она отмахивается, прежде чем я заканчиваю вдыхать, чтобы спросить. Верховая рыба оценивает нас обоих.

- Привет, - говорит она.

- Привет, - говорю я.

Ее плечо прижимается к моему и остается. Большой Джим кладет на стол два бургера и одним экономным покачиванием головы отказывается от денег ни у кого из нас, и мы едим, прислонившись друг к другу за стойкой, пока пес хозяйничает в зале, как младший сенатор.

- Ты ужасно выглядишь, - говорит она, закусывая картошкой.

- У тебя есть повязка.

“ Профессия. Мы с коллегией по животноводству разошлись во мнениях по поводу геометрии. Она с хирургической точностью обмакивает следующего малька. “Ешь свой бургер”.

Вот что мы получаем на этой неделе. Сорокаминутные перерывы, общая усталость, ее плечо прижато к моему, пока музыкальный автомат исполняет что-то заунывное в новой тональности. Этого не должно быть достаточно. Учитывая последние три функционирующих нейрона, которые у меня есть, я подвожу итоги: я меньше устал в своей жизни и ни разу так не уставал.

Она возвращается в клинику в 22:40, потому что у чьего-то эвакуированного ретривера послеоперационный период, и она не доверяет швам. Я смотрю, как отъезжает ее грузовик. Когда я оборачиваюсь, Кэл сидит на табурете рядом со мной, материализовавшись на пути Кэла, с рутбиром в руках, который он определенно заказывал не потому, что так решил Большой Джим.

“ Ты же знаешь, что мы тебя видим, верно? - спрашивает он.

-Что видишь?

“То, когда ты притворяешься, что с тобой все в порядке, в то время как все твое лицо выражает совсем другое”.

“Мое лицо делает одно”.

“Твое лицо делает примерно шесть вещей, и ни одна из них не является ‘в порядке’. ” Он поворачивает рутбир на четверть оборота. На секунду спортивный комментатор замолкает, и остается только Кэл, уставший, как и все мы, и смотрящий на дверь, из которой она вышла. “Шестьдесят часов наблюдения за тем, как вы двое передаете друг другу припасы и опираетесь друг на друга, как строительные леса. Я даже больше не веду записей. Анализировать больше нечего. Анализ завершен”.

“Кэл”.

“ Я просто говорю, что данные получены. ” Он допивает рутбир. Спортивный комментатор появляется, как гаражная дверь. “Также рухнул рынок MRE у Дерека. Келлер загнал "Чили мак" в угол, а Наварро оспаривает правило о завтраке в арбитраже. Там Дикий Запад ”.

Я не отвечаю ни на одну половину. Обе половины все равно заканчиваются.

Рассвет, пятый день, и ветер, наконец, иссякает.

Я нахожусь на гребне вместе с Диасом, когда это происходит, и вы можете почувствовать это еще до того, как приборы согласятся: порывы ветра теряют свою остроту, столб дыма выпрямляется, а затем откидывается назад над чернотой, как будто он тоже устал. Всю ночь линия обороны удерживалась на северо-восточном углу, выгорание охватило траву каньона, на которую рассчитывал огонь, и теперь весь восточный фланг превращается из боя в рутинную работу. Математика сдерживания начинает работать в нашу пользу впервые за пять дней. Под нами бригады зачистщиков уже устанавливают решетки, и поднимающийся вверх дым - ленивый, натруженный вид.

Ниже - Коппер Ридж. Все еще стоит. Целый.

Свет становится розовым и отфильтровывается пеплом, и отсюда я вижу все очертания этого места, реку, делающую изгиб, колокольню, Главную улицу, тянущуюся по всей длине, как позвоночник. Неоновая вывеска "Водораздела" все еще горит, потому что Большой Джим всю ночь дежурил на пересменках. А в дальнем конце Мэйн, достаточно маленьком, чтобы я мог дотянуться до него большим пальцем, находится клиника. Одно окно на втором этаже. Она там, внизу, спит или притворяется спящей, с послеоперационным ретривером внизу и собакой точно по центру ее кровати, а моя кружка, из которой я пью сейчас, стоит в ее шкафчике слева от раковины.

Первая тишина за три года, которая не причиняет боли, - там, внизу.

“Хорошая реплика”, - говорит Диас рядом со мной. От Диаса это вступительная речь.

Я уже составляю план дня в своей голове. Проложи черную дорожку вдоль каньона, пройдись по краю, где земля еще теплая, дай знак отделению, и, может быть, если огонь сдержит свое слово, укради четыре часа и съезди в дальний конец Мейн-стрит с кофе, который я на этот раз приготовил медленно и правильно.