Фенн утверждает, что вздохи - это моя вина, что я рассказываю ему. Фенн рассказывает ему постоянно. Мы договорились не наносить это на карту.

В два прибывает представитель наркоконтроля, новичок на этой территории, весь в образцах и энтузиазме. Он уже наполовину прочитал антипаразитарную лекцию, когда проверяет свои записи и говорит: “И вы были временным исполнителем, верно? Прикрываете доктора Фенн? Потому что, если ты скоро переедешь, я могу зарегистрировать аккаунт в разделе...

- Временно, - повторяю я.

Это слово пришло издалека, из языка, на котором я привык говорить. Я все еще могу перевести это, все еще спрягаю все это — временно, неудобно, уходи, пока расставание не причинило боли. Два года я говорил свободно. Я мечтал об этом.

“ Нет, ” отвечаю я, и это выходит с улыбкой, которую он, вероятно, не может прочитать полностью. - На двери написано мое имя.

Он смотрит, подтверждает, извиняется, в любом случае продает мне антипаразитарные препараты, потому что он хорош в своей работе. Когда он уходит, я с минуту стою у окна, наблюдая за серым ноябрьским днем на Мейн-стрит: навес магазина кормов, чей-то грузовик, стоящий на холостом ходу возле скобяной лавки, гора позади всего под первым настоящим снегом. Я по привычке измеряю жизненные показатели города. Пульс: медленный и сильный. Температура: понижающаяся, соответствует сезону. Прогноз: мой.

“ Мой, ” снова говорю я вслух Мейн-стрит, проверяя ее, как проверяют лед. Она выдерживает.

День рождения Оуэна через неделю после четверга.

Я точно знаю, где он находится в календаре, потому что я написал его там чернилами, что само по себе является маленькой революцией. Два года я оставлял это ненаписанным, чтобы он мог устроить мне засаду в любом смотровом кабинете или на остановке отдыха на шоссе, которая ему понравится. Это будет больно. Это уже причиняет боль, эта низкая, надвигающаяся непогода, и я не собираюсь от нее убегать, потому что я никуда не денусь.

Ему было бы тридцать пять. У него было бы свое мнение о сусальном золоте — слишком вычурно, Слоани, то, что с тобой случилось, — и он входил бы в эту дверь каждый раз, когда пожарная команда приносила хотя бы хомяка, рассказывая моим клиентам приукрашенные истории о моем детстве. Раньше горе приходило как дыра, где всего этого не было. В этом году это приходит как сама вещь: его, особенная и громкая, и моя, и мне больно от того, что я могу держать, от того, что полная вещь тяжелее пустой и ее легче нести.

Вот что изменилось, и это главное: в этом году есть план. В воскресенье в семь позвонит моя мама — теперь мы разговариваем по воскресеньям, в семь часов, в свободное время Оуэна; у нас обоих плохо получается, и мы продолжаем это делать, и, как я понял, в этом весь навык. А в сам день Грейди отвозит меня в "Блэкфут", в галечный бар в часе езды к западу, где четырнадцатилетний подросток однажды накричал на свою сестру, чтобы она схватила эту штуку. Это была его идея. В октябре он спросил меня, чего бы хотел Оуэн, и я ответил, ни разу не задумываясь об этом раньше, что он хотел бы, чтобы кто-нибудь приготовил ему воду, и Грейди кивнул, как будто я сказал что-то полезное, и пошел покупать термос.

Вы не лечите это. Вы управляете этим. Ошибка в том, что вы пытаетесь справиться с этим в одиночку.

Я сказала это мужчине на полу в моей кухне целую жизнь назад. Оказывается, я был прав, и это самый неприятный возможный исход с клинической точки зрения.

День тянется долго: амбарный кот с нарывом, мальчишка из магазина кормов, приходящий в четыре, чтобы сменить меня в отделе карьеры своей школы, серьезный, как судебный пристав, спрашивает, как я думаю, ему следует специализироваться на крупных или мелких животных, на что единственный честный ответ - что профессия решит за него, когда у ламы впервые возникнет мнение. Без четверти шесть я составляю последнюю таблицу, Фенн ушел домой, а свет за окном стал голубым, который раньше был самым одиноким цветом в моем инвентаре.

Звенит колокольчик над дверью.

Мне не нужно поднимать голову. Пес уже на ногах — я слышу это по полу, как он слезает с чемодана, как гремит калитка, когда он преодолевает ее одним прыжком, о котором мы договорились притвориться, что я ничего не знаю, — и к тому времени, как Грейди делает два шага вперед, сорок пять фунтов Геля прибыли к его ботинкам, как отправленный груз.

пересменка. На часах пять пятьдесят, на десять минут раньше, чем обычно, и он уверен, что я не заметила. Дым, холодный воздух и налитый на него кофе, из кармана пиджака торчит сложенный листок бумаги, который может оказаться одной из ламинированных карточек Айви или одной из электронных таблиц Кэла, третьего не дано. На его лице сияет улыбка. Настоящая, кривоватая, та, которая не для репортажей.

- Привет, - говорит он.

- Привет, - говорю я.

Он поднимает бумажный пакет. “Большой Джим решил, что мы будем есть тушеное мясо. Со мной не советовались. Ни с кем не советовались”.

“Это работает система”.

“ И еще— ” Он достает из кармана сложенную бумагу. Ламинированная. Конечно, она ламинированная. КАРТОЧКА ФАКТОВ о СТЕГОЗАВРЕ № 7, напечатанная аккуратными заглавными буквами семилетней давности, отправлена по почте из Сиэтла: ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ, ЧТО У СТЕГОЗАВРА БЫЛ ВТОРОЙ МОЗГ? ОН БЫЛ МАЛЕНЬКИМ, НО ПОМОГ. “Айви говорит, что это есть в досье на собаку. Она предельно ясно дала понять, что это есть в досье”.

“Это есть в файле”, - говорю я, потому что так и есть. Мы храним нашу документацию в этом семействе.

Он выходит из-за прилавка и целует меня, не торопясь, человек, которому сегодня больше некуда обращаться, и собака втискивается между нашими лодыжками и вздыхает профессионалом, чей проект наконец стабилизировался, а снаружи снова идет снег, мелкий и несерьезный, и площадка с моим именем на ней тикает и оседает вокруг нас, как здания в конце дня.

Два года я строил свою жизнь вокруг теории, что тишина — это враг, что если я продолжу двигаться, она не сможет найти меня и восполнить все, что я потерял. Я был наполовину прав. Так или иначе, это нашло на меня, здесь, в дальнем конце Мэйн-стрит, в городе, который решил оставить меня, прежде чем я согласился на содержание.

И он полон. Это исправление к записи, исправленный диагноз, то, что я бы написал на доске, если бы на доске уже не было расписаний операций Фенна: тишина полна. Полный собаки, храпящей у двери, которую он сломал. Полный воскресных звонков и реки в часе езды к западу, в течении которой все еще слышен смех моего брата. Полный мужчины, который приходит домой, пропахший дымом, и читает "Блум таймс", как Священное Писание, стоя в моей клинике с тушеным мясом, которое никто не заказывал. Который пообещал ровно одну вещь и каждый раз выполняет ее по расписанию, на десять минут раньше.

Я остался. Он остался.

Тишина полна.