И если со своей настоящей, будничной жизнью я уже разобралась и свыклась, и даже наметила линию своего будущего, то мое прошлое не хотело меня отпускать. Особенно тяжело было по ночам, когда устанешь за весь день, тело и разум требуют отдыха, но стоящее перед глазами улыбающееся лицо Макса не давало расслабиться.

При воспоминании о нем все внутренности стягивались в один болезненный узел, который душил комом в горле, лился слезами из глаз, отдавался болью в висках и скрежетал чем-то острым в сердце. И я никак не могла отогнать вспоминания о его сильных больших ладонях, что могут дарить столько нежности, о его хриплом низком басе, который разливается по сердцу сладким медом. И все никак не могла смириться с тем, что сама отдала его в руки другой, а себе оставила лишь воспоминания о нем и своем недавнем счастье.

Иногда моя фантазия начинала просто издеваться надо мной и подкидывать картинки, где есть прекрасная Оксана с аккуратным животиком и светящийся счастьем и благодарностью Макс. В такие моменты и вовсе хотелось лезть на стену от досады и бессилия.

А когда, наконец, удавалось уснуть, то во сне меня не отпускал медведь с грустными глазами, который печально поскуливал или ревел, будто разделяя мою утрату.

Без отдыха и расслабления, что не было мне ни днем, ни ночью, я так себя измотала, что любая мелкая неудача могла вылиться в потоки слез и уныния. Завял посаженный росток — сижу и плачу, порвалась задетая за гвоздь одежда — сижу рыдаю, а уж от воспоминаний о Максе и вовсе пол ночи реву, уткнувшись в подушку и стараюсь заглушить врущий из горла крик. И чем длительнее разлука с ним, тем тяжелее и больнее было мне.

Говорят время лечит, возможно, в моем случае его нужно больше, потому что моя боль не отпускает, а только нарастает. Даже по прошествии нескольких недель мои душевные страдания не заканчивались, рой мыслей, по большей части были о Максе. То я позволяла себе малодушничать и хотела, чтобы он нашел меня и мы зажили бы с ним вместе, то ругала себя за эти мечты, когда представляла бедного маленького ребенка, который останется без отца. То корила Макса за его любвеобильность, которая привела нас к такому финалу, то оправдывала тем, что только святые могут удержаться от соблазна, когда тебя открыто искушают.

Я каждый день и каждый час в душе боролась сама с собой и каждый раз проигрывала.

Я гладила белье, когда в дверь постучали.

-Заходите дедушка, Витя, — крикнула я, не отрываясь от занятия, потому что знала, что кроме него зайти некому.

Но была удивлена, когда дверь со скрипом открылась и за спиной прозвучало на выдохе знакомое «М-а-а-Алина-а».

Сердце мгновенно сжалось и пропустило удар, я развернулась и увидела того, кого так желала видеть и одновременно так не хотела.

Казалось, что время остановилось, и мир вокруг замер. Неконтролируемая радость от желанной встречи одновременно с разочарованием поглотили и начали раздирать на части, поэтому я стояла словно парализованная. От накатившего напряжения кровь отлила от лица, голова закружилась, из ослабших рук выскользнул тяжелый утюг. Он с грохотом упал на пол, вырвав меня этим из оцепенения.

-Зачем ты пришел? — на грани слез спросила я.

-Я… — начал было он, но я не дала ответить, перебила. Понимала, что если услышу его оправдания, то окончательно в нем разочаруюсь.

-Пожалуйста, не затмевай тот образ, что остался у меня в памяти. Если ты сейчас скажешь, что не принял своего ребенка или настоял сделать аборт, то я не вынесу этого, — уже вовсю, не сдерживая слез, пыталась я донести до него свою позицию.

-Алина, ты не понимаешь, это не мой ребёнок, он не может быть моим, — все-таки начал оправдываться он.

Но, несмотря на отчаяние в его глазах, я твердо сказала:

-Уходи. Пока не поздно, вернись к ней. Ты всех вокруг делаешь несчастными, ты как магнит сначала притягиваешь к себе, но как этот кусок металла остаешься таким же холодным и бесчувственным к окружающим любящим тебя людям. Не делай несчастными еще двоих. Ребёнок ни в чем не виноват, — кричала я на него.

-Алина, нет, — упал он на колени, там же у входа и закрыл лицо ладонями. — Ты обо мне много не знаешь. Я не могу без тебя. Не гони, только не прогоняй. Я же сдохну без тебя, — молил он.

Мне жаль тебя, когда-то казалось такого сильного и уверенного в себе мужчину, и жаль себя, но мы взрослые люди, которые могут справиться с любыми трудностями, а как с ними будет справляться беззащитный ребёнок? — задавала правильные вопросы старушка внутри меня, отвечающая за мои внутренние убеждения.

Я так и осталась стоять безмолвно. Максим поднялся, с колен и, опустив голову, вышел.

Но как только за ним закрылась дверь, стержень, что до сих пор удерживал меня в вертикальном положении рассыпался, и я без опоры рухнула на пол. Внутри что-то лопнуло, словно порвалась перетянутая гитарная струна, не выдержавшая напряжения. Крик боли и отчаяния вырывался из горла, слезы душили и потоками лились из глаз — эта моя душа, разорванная в клочья, трубила всем вокруг о своей кончине. Как я могла прогнать того, кого так сильно любила, того в ком так сильно нуждалась?

Сколько так просидела на полу воя от боли не знаю. Когда штормовая волна отчаяния прошла, то пришла спасительная пустота.

Внутри стало пусто и холодно, как будто в один момент воспоминания потеряли все свои краски, ушел из моего пламенного сердца весь огонь, оставив в этом месте холодный пепел.

Весь день я просидела у окна, наблюдая за мухой, что билась в стекло. Ее беспомощность и безвыходность были отражением моей реальности. Она, как и я стремилась к свободе, счастью и теплу, но была заперта и безнадежно билась в закрытую дверь.

Я не могла ни думать, ни двигаться, мысли путались и распадались, не собираясь смысл. Когда за окном наступила ночь и несчастную муху уже нельзя было различить, я легла в чем была на кровать и провалилась в тревожный сон.

Предшествующее время и беспокойные ночи не могли сказаться на моей внешности: с моего веснушчатого лица ушла детская беззаботность, а в плечи врезалась усталость. Бледная, осунувшаяся, с синими от истощения кругами под глазами, с опухшими и красными от слёз глазами я вышла утром на крыльцо, чтобы продолжить жить несмотря ни на что. С ноутбуком под мышкой я вышла со двора и пошла по узкой заросшей тропинке к речке. Там села на маленькую, почерневшую от времени скамейку, раскрыла ноут и стала печатать, отвечая на запросы потенциальных работодателей. Но не успела я закончить работу, как услышала треск веток ближайших кустов. Безжалостно ломая их из-за кустов медленно выходил огромный медведь.

Я закономерно испугалась и не нашла ничего лучше, чем с ноутбуком в руках запрыгнуть на лавочку. Потом поняла нелепость своего действия и спустилась назад. В самом деле, медведь же не таракан какой. Медведь в свою очередь, даже будто посмеялся надо мной, такое выражение на его морде было, словно он сейчас закатит глаза. Потом смирно сел поодаль и не двигался, давая понять, что не хочет пугать меня.

Он был смутно похож на знакомого мне зверя, его говорящая мимика, осторожность и разумность дали мне предположение, что это он и есть. Хотя полагаю, что отличить одного медведя от другого не знающему человеку также трудно, как отличить близнецов.

Я закрыла ноут и осторожно спросила:

-Ты? — спросила скорее себя чем его. — Хороший мальчик?

Мохнатый закономерно не ответил, лишь глубоко и как-то обреченно вздохнул.

Я обошла его по дуге, все еще опасаясь, и направилась в свой дом, а он как мой верный пес побрел следом.

-Ты так и будешь идти за мной? — спросила. — Иди в лес, мне тебя кормить нечем, — сказала, а потом добавила: — Самой бы с голоду не умереть. Но скоро все будет хорошо, — уже не обращая внимания, на то, что за мной топает ни кто-нибудь, а настоящий дикий медведь, поделились своей маленькой радостью. — Я получила первый заказ, если хорошо выполню, то денег заработаю.