— Я просто зашла. — Она пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Без повода.

Он усмехнулся. Усмешка была не добрая.

— Подожди, я догадался. Ты думала, что теперь я стану твоим другом? — Он покачал головой. — Или что... мы теперь... вместе?

Он засмеялся. Это был не злой смех — скорее продуманный, с четко рассчитанными интонациями. Как будто сама идея была настолько нелепой, что он не мог ее принять всерьез.

— Что бы ты ни думала, но это была сделка, — казалось, он ей объясняет прописную истину. — Ты просила — я согласился. Ты отработала — я решил проблему. Все.

— Я не просила тебя решать вопрос со стажировкой.

— Это был бонус. За хорошую игру. — Он сунул руки в карманы. — Игра окончена. Бонусы кончились. Иди домой.

Она не двигалась.

— Я тебе не верю, — сказала она тихо. Не крик, не упрек — просто осознание.

— Что? — спросил он. Слишком быстро. Слишком резко. Как будто ее слова попали в цель и он хотел это скрыть.

— Ты был другим. Живым. Настоящим. На треке. На приеме.

Что-то дрогнуло в его лице. Но он справился.

— Ассоль, — сказал он.

Она вздрогнула.

— Ассоль, — еще медленнее произнес он. — Я знаю, ты ждешь чуда. Алые паруса. Но я не Грей. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Уходи.

Она не заплакала. Просто стояла и смотрела на него. А потом развернулась и пошла. Медленно. С прямой спиной — как тогда, после первого отказа, в коридоре универа.

Он проводил ее взглядом. Стоял и смотрел, пока ее силуэт не растаял в конце коридора. Потом вернулся в кабинет. Сел. Закрыл глаза.

Молчун стоял у двери.

— За ней, — сказал Яр. — Тихо. Присмотри.

Молчун кивнул и вышел.

Яр остался один. Взял стакан. Покрутил в пальцах. Пить не стал. Поставил обратно.

Он сделал правильно. Единственно правильно. Она не должна быть частью этого мира. Она заслуживает своего Грея. А он — не Грей. Он Джинн.

Но почему от этой мысли так паршиво?

Ее сессия прошла как в тумане.

Ася потом не могла вспомнить, что именно сдавала, кому и на какие вопросы отвечала. Она знала, что сдала все. Даже хорошо — без троек, с парой четверок, остальные пятерки. Лика поздравила ее, предложила отметить, но Ася отказалась. Сказала, что устала. Это было правдой — но не всей.

Внешне она функционировала. Ходила на консультации. Сидела в библиотеке, перелистывала конспекты, выделяла маркером главное. Отвечала на билеты — ровно, четко, по делу. Преподаватели кивали: «Молодец, подготовились». Она кивала в ответ и выходила из аудитории.

Но внутри что-то замерло.

Это было похоже на диссоциацию — она где-то читала про такое. Когда одна часть тебя продолжает жить, двигаться, говорить правильные слова, а другая — застыла. Застряла в одном моменте. И не может из него выйти.

Тот вечер. Клуб «Арка». Его лицо.

«Ассоль».

Она просыпалась ночью и слышала этот голос. Холодный. Чужой. Он звучал у нее в голове — снова и снова, как заезженная пластинка. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. За окном светало. Пора было вставать, идти на экзамен. Она вставала. Шла. Сдавала. Возвращалась. И снова лежала без сна.

Лика заметила, конечно. Она всегда все замечала.

— Ась, ты какая-то... странная. Что случилось?

— Ничего. Устала.

— Это из-за него?

Ася не ответила. Отвернулась к окну. И Лика не стала давить — за это Ася была ей благодарна. Потому что объяснять она все равно не смогла бы. Она сама еще не понимала.

Понимание пришло позже. Не сразу — как будто пазл складывался медленно, кусочек за кусочком.

Первый кусочек: трек. Та гонка. Как она сидела за рулем, жала на газ и смеялась в голос. Как он сидел рядом — без костюма, без маски, просто парень в футболке и джинсах. Как он сказал: «Не бойся, я рядом». И она не боялась. Совсем.

Второй кусочек: байк. Как она обхватила его руками и прижалась к спине. Как ветер свистел в ушах, а город проплывал огнями. Как он остановился у подъезда и сказал: «Все было классно. Прощай».

Третий кусочек: ее собственный порыв. Она сама пошла в «Арку». Сама. Без приглашения, без сценария, без вызова. Просто потому что хотела его увидеть. Не Джинна, не Зорина, не режиссера ее ролей. А его. Того, кто был на треке. Того, кто говорил «молодец» без насмешки.

Она потянулась к нему. Впервые в жизни — сама.

И ее отшили.

Грубо. Холодно. По имени, которое она прятала всю жизнь.

И вот теперь, лежа без сна, она наконец соединила все кусочки. И поняла: он ей нравился. Не как спаситель. Не как покровитель. Не как Джинн. А как человек. Как парень, с которым ей было страшно и весело, с которым она чувствовала себя живой, с которым она смеялась и танцевала и гнала по треку так, что дух захватывало.

Он ей нравился. А она ему — нет.

Это было как удар под дых. Даже не удар — пустота. Ощущение потери, которое накрывало ее каждый вечер, когда она возвращалась в пустую квартиру. Мотоциклетная куртка все еще висела на стуле — она так и не убрала ее. И каждый раз, проходя мимо, Ася чувствовала странный укол. Не боль. Скорее — эхо. Как будто музыка, которая играла несколько недель, стихла, и теперь в ушах стоит только тишина.

Она не плакала. Теперь было только это: ступор. Застывшее время. Жизнь, разделенная на «до» и «после».

«До» — это когда она была просто Асей. Правильной. Удобной. С папкой и пучком. Которая не носила красное, не танцевала, не водила машину и не знала, как пахнет адреналин.

«После» — это когда все изменилось. Когда она узнала вкус скорости, и запах бензина. Когда она научилась говорить «нет». Когда перестала бояться.

Он разбудил ее. А потом ушел.

И теперь она не знала, как быть этой новой собой — без него.

Сессия закончилась. Учебный год — тоже. Впереди была стажировка — та самая, ради которой она столько пахала. Раньше эта мысль вызвала бы азарт. Теперь — ничего. Просто еще один пункт в списке дел.

Она сидела на диване в пустой квартире и смотрела на мотоциклетную куртку. Солнце клонилось к закату, и комната наполнялась теплым оранжевым светом. Где-то за окном шумел город. Жизнь продолжалась.

И она тоже должна продолжаться.

Ася встала. Подошла к куртке. Сняла ее со стула, аккуратно сложила. Положила в пакет. Убрала в шкаф — на верхнюю полку, подальше от глаз.

Не выбросила. Просто спрятала.

Потому что выбросить — значит признать, что ничего не было. А оно было. Эти несколько недель были самыми живыми в ее жизни. И она не хотела их забывать.

Просто нужно было научиться жить дальше. Без него.

Яр же знал, что делал.

С того самого вечера в «Арке», когда она ушла, он знал. Просчитал. Принял решение. И выполнил его до конца.

Она ему нравилась.

Это было неудобно. Неожиданно. И — если честно — бесило до скрежета зубовного. Он не планировал этого. Когда она впервые подошла к нему на крыльце — серьезная, с дурацким хвостом и папкой — он даже не запомнил ее лица. Просто еще одна. Серая. Правильная. Скучная.

А потом он увидел синяк на ее скуле. И что-то сломалось.

Не в ней — в нем.

Он не признавался себе. Долго. Слишком. Придумывал оправдания. Лгал себе, пока не стало поздно. А когда стало поздно — сел и честно разложил все по полкам.

Он придумал этот цирк с ролями не для нее. Для себя.

Чтобы задержать ее рядом.

Спутница на чинном приеме? Да, ему нужен был выход на того чиновника, и Ася сыграла идеально. Но он мог бы взять кого угодно. Мог бы нанять актрису, модель, профессионалку. Но он выбрал ее. Потому что хотел увидеть ее в красном платье. Хотел увидеть ее глаза, когда она входит в зал. Хотел, чтобы она держала его под локоть.

Танцовщица? Он мог бы посмотреть танец где угодно. Мог бы пригласить кого-то из знакомых. Но он хотел, чтобы она танцевала для него. Только для него. Чтобы увидеть, как она отпускает контроль. Как ее тело говорит то, что она сама не решается сказать.

Сорви-голова? Он знал про ее права. Знал, что машины у нее нет. Знал, что она мечтает — втайне, никому не говоря. И он дал ей эту мечту. Просто чтобы увидеть ее смех. Ее настоящий, живой, ветром унесенный смех.