Но что-то было не так.

Она села. Оглядела комнату. Взгляд наткнулся на мотоциклетную куртку, которая висела на спинке стула. Чужую. Его. Она забыла отдать ее вчера — или не захотела? Ася встала, подошла, коснулась плотной ткани. От куртки пахло бензином, ветром и еще чем-то — едва уловимым, древесным. Его запах. Впервые ей не захотелось положить вещь на место.

— Зорин заразил, — сказала она вслух.

И улыбнулась. Потому что это было правдой.

Она не убрала куртку в шкаф. Пусть висит.

В универ она собиралась иначе, чем раньше.

Раньше это был ритуал. Джинсы, свитер, кеды, хвост. Проверено. Безопасно. Скучно. Сегодня она достала из шкафа новую блузку — с ярким абстрактным принтом, которую купила три дня назад. Увидела на витрине, остановилась, и внутри что-то щелкнуло: «Хочу». Раньше она бы прошла мимо — «слишком ярко», «куда я в этом», «непрактично». А теперь купила. И надела.

Покрутилась у зеркала. Никакого хвоста — волосы распустила, прихватила заколкой лишь несколько прядей, чтобы не лезли в глаза. На ноги — яркие кеды. Никаких балеток. Никакой серости.

Она посмотрела на свое отражение и вдруг поймала себя на мысли, что нравится себе. Не так, как в красном платье — то была роковой красоткой. Не так, как в золотом костюме — то была Танцовщица. А так — просто Ася. Настоящая. Без роли.

— Ну здравствуй, — сказала она отражению.

Отражение улыбнулось в ответ.

В универе перемены продолжились.

На первом же перерыве к ней подошел одногруппник — тот самый, что вечно просил списать. В руках — пустая тетрадь, в глазах — заискивающая надежда.

— Ась, слушай, я опять не успел. Дай лабу, а? Ты же все равно...

— Нет, — сказала она.

Он замер. Раньше она бы добавила: «Извини, но...», «Понимаешь, это неправильно...», «В прошлый раз я дала, но...» — и в итоге все равно дала бы. А теперь — просто «нет». Коротко. Ясно.

— Почему? — он даже растерялся.

— Потому что я не хочу. Сделай сам. У тебя получится.

Он постоял, поморгал и ушел. А Ася вдруг почувствовала странный прилив сил. Она отказала. Без оправданий. Без чувства вины. Без внутреннего монолога на полчаса о том, хороший ли она человек.

Она просто не хотела — и сказала «нет».

Джинн бы оценил.

Через час, в столовой, к ней подсела другая знакомая — из параллельной группы, вечно полная сплетен и приглашений на скучные мероприятия.

— Ась, у нас в пятницу вечеринка в общаге. Придешь? Будет весело, все наши...

— Мне не интересно, — сказала Ася.

— Да ладно тебе, ты же никогда никуда не ходишь...

— Значит, и в этот раз не пойду. Спасибо за приглашение.

И откусила бутерброд. Спокойно. Без дрожи в голосе.

Собеседница пожала плечами и ушла. А Ася сидела и думала: когда она научилась этому? Когда перестала бояться обидеть? Когда ее собственное «хочу» и «не хочу» стали важнее чужого одобрения?

Ответ был очевиден. Она знала, кто ее научил.

Стажировка стала ее целью.

Теперь, когда денежный вопрос был решен — она не забыла, кто его решил, но не позволяла себе думать об этом слишком много, — она могла сосредоточиться на главном. Она хотела попасть на эту стажировку. Не потому что «надо». Не потому что «все хотят». А потому что это был ее шанс. Ее настоящий, осознанный выбор.

Она сидела в библиотеке, обложившись книгами, и составляла план. Тема, литература, сроки. Ручка летала по бумаге. Все было четко, структурированно — но в этой четкости теперь была не тревога, а азарт. Она не боялась, что что-то пойдет не так. Она знала: даже если пойдет не так — она справится.

Справилась же с заданиями Джинна.

Парковка у главного входа. Пятое место от клумбы.

«Гелендваген» стоял там.

Ася замерла на крыльце. Сердце пропустило удар — а потом забилось быстрее, как будто пытаясь наверстать. Она не видела эту машину уже... сколько? Неделю? Две? После того вечера, после байка, после «прощай» — он будто исчез.

Она стояла и смотрела на черный кузов, на тонированные стекла, на знакомый номер. И понимала, что ждет. Ждет, что дверь откроется и он выйдет.

Дверь не открылась.

Машина стояла пустая. Хозяин где-то внутри — может быть, в деканате, может быть, в коридорах, может быть, в аппендиксе. Может быть, пройдет мимо — и снова этот короткий кивок, от которого все внутри переворачивается.

Она заставила себя отвести взгляд. Пошла на пару. Села на свое обычное место — второе от окна, третий ряд. Но мыслями была далеко.

Они виделись мельком. Иногда.

Раз в несколько дней. В коридоре. На лестнице. В столовой — один раз, но он прошел мимо, не заметив. Или сделав вид, что не заметил.

Она кивала. Он кивал в ответ. Коротко. Сдержанно. Как старые деловые партнеры, у которых был совместный проект и которые теперь разошлись каждый по своим делам.

И каждый раз после этого кивка Ася чувствовала странный укол. Не боль. Скорее — эхо. Как будто музыка, которая играла несколько недель, вдруг стихла, и теперь в ушах стоит только тишина.

Она не писала ему. Он не писал ей. Сделка завершена. И это было правильно. Взросло. Честно.

Но от этого не становилось легче.

Однажды вечером она оказалась возле «Арки».

Случайно. Ну, почти случайно. Она просто гуляла — голова гудела после целого дня в библиотеке, хотелось проветриться. Ноги сами понесли ее по знакомому маршруту: мимо набережной, через мост, в старый центр. И вот — тяжелая дубовая дверь, кованый козырек, маленькая табличка.

Она остановилась.

В окнах клуба горел приглушенный золотистый свет. Где-то внутри играло фортепиано — или ей показалось? Рука сама потянулась к сумочке. Нащупала кошелек. Внутри лежала карточка. Черная, матовая, с серебряной надписью «Яр».

Она вошла.

Человек на входе узнал ее — или узнал карточку. Кивнул. Пропустил.

Внутри ничего не изменилось: те же арочные своды, тот же полумрак, то же фортепиано. Сегодня музыка была тише, публика — реже. Она прошла по коридору мимо переговорной, где когда-то сидела с Ликой, и дальше — туда, где был приватный зал.

Дверь была приоткрыта.

Она заглянула — и замерла.

Яр был там. Но не один.

Напротив него стояли двое. Мужчины в дорогих костюмах, но без пиджаков — как будто их срочно выдернули из-за стола переговоров. Один — пожилой, седой, с багровым лицом. Второй — помоложе, лет сорока, с нервной складкой у рта.

Яр сидел в своем кресле. Темная рубашка, серебряные запонки, бренди в стакане. Лицо — то самое, что она уже видела однажды. В коридоре универа, после того, как он «решил» чей-то вопрос. Хищник. Просчитывающий. Безжалостный.

— Вы пришли просить. Я слушаю, — говорил он негромко.

Пожилой начал что-то объяснять — про контракт, про срыв поставок, про форс-мажор. Его голос дрожал. Яр поднял руку — и тот осекся.

— Вы сорвали сделку. Мне плевать, по какой причине. Вы знали условия. Вы их не выполнили. Теперь вы здесь. Компенсация — в двойном размере. И ваша доля сокращается. Это не обсуждение. Это факт.

— Это грабеж! — пожилой побагровел.

— Это бизнес. — Яр поставил стакан на столик. Звук был резкий, как точка. — Не хотите — уходите. Но вы знаете, что будет, если вы уйдете.

Мужчины переглянулись. И тут Яр повернул голову.

И увидел ее.

Она стояла в дверях, бледная, с широко раскрытыми глазами. Слышала ли она весь разговор? Видела ли его лицо? Да. Видела. Все.

Что-то мелькнуло в его глазах. Но только на секунду.

— Мы закончили, — бросил он мужчинам, не глядя на них.

Те вышли — быстро, не оборачиваясь. Дверь закрылась. Они остались одни.

Яр поднялся. Подошел к ней.

Он увидел Асю в дверях и на секунду замер.— Зачем ты пришла?

Она молчала. Перед ней был другой Яр — чужой, холодный. Не тот, что был на треке.

— Сделка завершена, — сказал он. — Ты свободна. Чего-то хочешь еще?Когда-то он сам придумал эту игру — роли, сценарии, «развлеки меня». Когда именно она перестала быть просто заданием, он не заметил. Но сейчас, глядя на нее, понял: все зашло слишком далеко. А он этого не хотел. Не мог. Поэтому заговорил быстро и жестко. Пока не поздно.