Парковка у главного входа была формально запрещена для студентов — но не для него. Его место, пятое от клумбы, пустовало даже в самые загруженные дни. Как будто сам асфальт помнил вес его машины и не смел подставить другой автомобиль.

Он заглушил двигатель. Секунду посидел в тишине, откинувшись на подголовник.

Вечер удался.

Покер с нужными людьми — теми, чьи фамилии не гуглят, а если гуглят, то только в связке с «состояние» и «политическое влияние», — прошел ровно так, как он задумал. Пять часов игры. Сигары, коньяк, разговоры о рынках, поставках и «перспективных направлениях». Он специально спустил круглую сумму — не по-глупому, не в ноль, а красиво. Ровно столько, чтобы партнеры почувствовали: с ним хорошо иметь дело. Он и проигрывает с достоинством. И отыгрываться хочет. А значит, будет повод встретиться снова, и снова, и снова — пока нужный контракт не ляжет на его стол не как жест доброй воли, а договор на равных.

Настроение было расслабленное. Сытное. Почти ленивое. Зачем он в универе? Для тонуса. Все зачеты и экзамены он закрывал без труда — с детства привык работать с частными учителями и всегда опережал программу на пару шагов вперед. Схватывал быстро, память имел цепкую, так что университетский курс не был для него откровением. Но зачем же пропускать такую важную часть жизни, как студенчество? О нет, он умел получать удовольствие от всего. И даже учеба на факультете международного права для него была развлечением.

Он вышел из машины. Захлопнул дверь. Поправил запонку — серебро, ручная работа. Вдохнул утренний воздух, пахнущий весной и бензином. И тут заметил ее.

Она стояла у входа.

Пионерка.

Другого слова Яр не подобрал. Невысокая, светлые волосы стянуты в этот дурацкий хвост, который кричит громче любых слов: «У меня нет времени на себя, я решаю проблемы мира». Джинсы, свитер, наброшенный на плечи, кеды. В руке — папка. У нее даже папка была серьезная.

Он скользнул по ней взглядом — и мысленно фыркнул.

Ей бы волосы распустить. Глаза подвести. Губы — они у нее, кажется, от природы пухлые, но она их наверняка даже бальзамом не балует — накрасить, подчеркнуть. Юбку — хотя бы до колена, каблуки — хотя бы небольшой. А она стояла, как будто ее только что выдернули с заседания ООН по гуманитарным вопросам. Невыносимо серьезная. И кажется, с параллельного факультета.

— Зорин, — сказала она, когда он поравнялся с ней.

Голос ровный. Подготовленный. Она репетировала. И она назвала его по фамилии — официально, как на приеме у ректора. Это позабавило его даже больше, чем сама ситуация.

— Мне нужно поговорить. Это важно. У меня к тебе...

Он не остановился. Не повернул головы. Ухмыльнулся — краем губ, почти незаметно. И прошел мимо.

Сделал два шага. Три. Четыре.

Дверь университета открылась перед ним сама — кто-то из младшекурсников придержал, заискивающе заглядывая в глаза. Яр даже не заметил, кто. Просто вошел.

Ася осталась на крыльце. Ветер тронул выбившуюся прядь, и она ее даже не заправила. Просто стояла и смотрела на закрывшуюся дверь.

Он даже не взглянул.

Она готовилась к разному. К отказу. К тому, что он засмеется. К тому, что выставит цену, которую она не сможет заплатить. Она прокручивала в голове диалоги, аргументы, ответы на его возможные колкости. Она обращалась к нему по фамилии, пытаясь удержать разговор в рамках «деловой встречи». По-взрослому. По-серьезному.

Она не готовилась к тому, что он пройдет мимо, как мимо пустого места.

Как будто ее нет.

Он ее не увидел.

3

Вторая попытка

Ася не ушла.

Она постояла на крыльце ровно столько, сколько потребовалось, чтобы сделать три глубоких вдоха. Она хотела поговорить до пар, когда он только приехал, но не получилось. Значит, ей нужно поймать его в другой момент. Когда он не сможет просто пройти мимо.

Она вошла в двери и двинулась за ним.

Коридоры университета жили своей утренней жизнью. Галдеж, топот, писк уведомлений. Ася держалась на отдалении, лавируя между группами студентов. Яр шел впереди — она узнавала его по спине, по посадке головы, по тому, как расступались перед ним люди. Кому-то он кивал — скупо, едва заметно, но те, кому доставался этот кивок, потом полдня ходили счастливые. С кем-то здоровался за руку — коротко, по-мужски, и она видела, как менялись лица этих людей: уважение пополам с опаской.

А потом за его спиной начала расти свита.

Двое, трое, четверо. Откуда они брались? Возникали словно из воздуха — из боковых коридоров, из-за колонн, из ниоткуда. Окружали его, но не плотно, а на расстоянии — как планеты держатся на орбитах вокруг солнца. Они что-то говорили, он отвечал коротко, они кивали и отступали на полшага.

Ася следовала за этой процессией через лабиринт университетских коридоров. Десятый поворот, одиннадцатый — эти переходы были ее вотчиной, она знала их как свои пять пальцев, но сейчас они казались бесконечными.

И тут она увидела сцену.

Какой-то парень — она его смутно помнила, с параллельного потока — отделился от стены и приблизился к Яру. Он был бледный, взволнованный, теребил лямку рюкзака. Заговорил быстро, проглатывая слова. До Аси долетали обрывки: «...очень нужно...», «...только ты можешь...», «...я все что угодно...».

Яр слушал. Вернее, делал вид. Его лицо было спокойным, почти доброжелательным. Он улыбнулся — насмешливо, но не зло. Кивнул. Хлопнул парня по плечу — отеческим, покровительственным жестом.

— Решим, — сказал он негромко, но Ася услышала. — Завтра подойдешь.

Парень закивал как болванчик. Затряс его руку, рассыпался в благодарностях, попятился и исчез за поворотом.

И тогда Яр изменился в лице.

Это было почти неуловимо — как будто тень прошла. Улыбка сползла, оставив на скулах жесткий, оценивающий рисунок. Он больше не был доброжелательным. Он был хищником, который только что просчитал куш и остался доволен. Его губы шевельнулись, он что-то бросил своим спутникам — тем, что держались за его плечом. Те понимающе закивали, заулыбались, кто-то хохотнул.

Ася смотрела и чувствовала, как холодок бежит по позвоночнику. Вот он какой, Джинн. Не тот, что улыбается просителям. А тот, что остается, когда они уходят. Просчитывающий. Хищный. Настоящий.

Она могла бы развернуться. Могла бы уйти. Но перед глазами встала Лика, сидящая на полу в прихожей.

Ася подошла.

Он стоял к ней спиной — обсуждал что-то с прихлебателями, и она не стала ждать, пока он обернется. Подняла руку. Палец дрогнул — совсем чуть-чуть, но она справилась.

И постучала ему по спине. Твердо. Два раза.

— Зорин.

Он обернулся. Медленно. Лениво. Сначала через плечо, потом — всем корпусом. Бровь поднялась: изогнутая, ироничная, царственная.

Он смотрел на нее — и не узнавал.

— Ты кто? — спросил он. Голос был ровный, но в нем звенела пустота. Как будто перед ним возник предмет, который он не заказывал.

— Ася, — сказала она. — Староста с параллельного. Мне нужно с тобой поговорить. Кое о чем.

Он не ответил. Вместо этого он ее осмотрел.

Взгляд был откровенный, ощупывающий, медленный. Он прошелся по ее лицу, по свитеру, по дурацкой папке, по кедам — и закончил там же, где начал. На ее глазах.

Поморщился.

Как будто остался недоволен осмотром. Как будто она была вещью на витрине, которую он взял в руки, повертел и поставил обратно. Брак.

Ася почувствовала, как откуда-то из груди поднимается горячая волна. Гнев. Чистый, первобытный, такой, какого она не позволяла себе с детства. Красные пятна поползли по шее, по щекам, предательские, жгучие. Она знала, что они выдают ее с головой. И все равно удержала спину прямой.

Яр заметил эти пятна. И, кажется, они его развеселили больше, чем ее просьба.

Он с большим одолжением сделал шаг в сторону. Отделился от свиты. Отошел с ней на два метра — не дальше.

— Ну? — бросил он. Коротко. Как кость.