Ася заговорила. Четко, по делу. Она излагала просьбу: про Лику, про Тиму, про угрозы у подъезда. Про то, что Тима боится только его, и что одного его слова хватит. Она не просила наказания. Она просила защиты. Просила за подругу. Просила так, как не просила никогда в жизни.

Он слушал. Или делал вид, что слушал. Его взгляд блуждал — по ее лицу, по коридору за ее спиной, по экрану телефона, который он вытащил и лениво крутил в пальцах. Он не перебивал. Просто ждал, пока она закончит.

И когда она замолчала, он поднял глаза.

— И зачем мне это? — спросил он. — Твой Тима мне не мешает. Твоя подруга мне неинтересна. Ты, — он снова окинул ее взглядом, на этот раз быстрым, как удар хлыста, — тем более.

Ася молчала.

— Знаешь, в чем твоя проблема, староста? — он произнес это слово как ругательство. — Ты скучная. Правильная. Твои просьбы — они тоже скучные. Ты даже попросить интересно не можешь. Пришла, постучала пальчиком, — он передразнил ее жест, и свита за его спиной заржала, — и думаешь, я кинусь решать твои проблемы? С чего бы?

Он замолчал. Наклонил голову. Смотрел на нее — и в его глазах не было ни злости, ни сочувствия. Только холодное, оценивающее равнодушие. Она не нашлась, что ответить.

— Отказ, — сказал он. — Свободна.

И отвернулся.

Ася стояла секунду. Две. Три.

Внутри что-то рухнуло — но не рассыпалось в пыль. А спрессовалось в твердый, холодный ком. Она кивнула — скорее себе, чем ему. Развернулась. И пошла прочь.

Спина прямая. Плечи развернуты. Голова поднята.

Она не бежала. Не ускоряла шаг. Она шла, как уходят с поля боя побежденные, но не сломленные. Те, кто проиграл битву, но еще не войну.

И за ее спиной свита Джинна все еще ржала. А он — он, возможно, смотрел ей вслед. А возможно, уже забыл.

Яр забыл о ней сразу же.

Она выпала из его сознания в ту же секунду, как он отвернулся. Мало ли кто что просит. Универ кишел просителями — студенты, преподаватели, даже кое-кто из администрации. Все что-то хотели: связей, денег, протекции, «одного звонка». Он привык. Он фильтровал.

Эта — не прошла фильтр.

Во-первых, скучная просьба. Навязчивый ухажер, подруга, угрозы у подъезда. Бытовая мелодрама. С этим идут максимум — к старшему брату. Не к Джинну. Он решал вопросы, где на кону стояли суммы с шестью нулями, карьеры, бизнесы, свобода — иногда в самом буквальном смысле. А тут — «Тима обижает девочку». Смешно.

Во-вторых, скучная она сама. Правильная до зубовного скрежета. Этот ее хвост, будь он неладен, этот свитер, эта папка, в которую вцепилась, как в свой последний шанс. Она не кокетничала, не пыталась понравиться, не предложила ничего взамен — даже намеком. Просто пришла и выложила просьбу, как будто он был обязан ее выслушать. Как будто он был деканом. Или социальным работником.

Скучно.

В-третьих, она не вызвала в нем даже искры любопытства. Он посмотрел на нее — оценил — и вынес вердикт: пресная. Таких тысячи. Они сидят на первых партах, сдают все в срок, никогда не опаздывают и никогда не рискуют. У них нет острых углов. За них не цепляется взгляд.

Он забыл ее.

Вычеркнул из оперативной памяти и пошел дальше. День был загружен: пара встреч в городе, звонок партнерам из столицы, вечером — благотворительный ужин. На следующий день — снова универ, снова свита, снова покер. Колесо крутилось.

Он увидел ее случайно через несколько дней или больше.

Шел по коридору второго этажа, где никогда не ходил — просто срезал путь к буфету. И она возникла из боковой двери — та самая. Староста.

Он даже имени ее не помнил.

Что-то на «А». Аня? Аля? Какая разница.

Она стояла у окна, перебирала какие-то бумажки в своей неизменной папке. Прилежная. Аккуратная. Светлые волосы опять стянуты в не менее дурацкий пучок. На этот раз блузка, джинсы, кеды. Пионерка. Образцовая девочка.

Он уже хотел пройти мимо — во второй раз она его не интересовала. Но она повернула голову.

И он увидел.

Синяк. На левой скуле. Уже желтоватый, заживающий, но все еще отчетливый. И рядом — тонкая красная полоса, царапина. Как будто ее ударили. Или хватали за лицо.

Что-то взорвалось.

Внутри. В груди. В голове. Там, где у нормальных людей живут эмоции, а у него всегда было ровное, холодное «ничего».

Ярость.

Он сам не знал, что способен на такую. Это была горячая, темная, слепая ярость — как будто кто-то включил сирену в тишине. Сочетание нежной, почти прозрачной кожи на скуле — и этого уродливого пятна, которое не должно было там быть. Не имело права. Как трещина на антикварном фарфоре. Как грязь на ангельски белом.

Она мазнула по нему взглядом. И посмотрела мимо.

Не замерла. Не сделала шаг навстречу. Не открыла рот для очередного «Зорин, мне нужно поговорить». Она просто скользнула взглядом, как по пустому месту, как по стене, как по предмету, который не имеет значения. Она его даже не видела как будто.

И это ему очень, очень не понравилось.

Потому что взгляд у нее был странный. Потерянный. Как будто она уже все решила — и в этом решении не было ничего хорошего.

Она закрыла папку. Развернулась. И пошла к выходу.

Яр двинулся за ней.

Он не думал. Не анализировал. Не просчитывал куш. Он просто шел — через вестибюль, через стеклянные двери, через дорогу. Кафешка напротив универа, дешевая, студенческая, где пахло горелым кофе и булочками. Она зашла. Он — следом.

Она села за угловой столик. Достала телефон. Просто смотрела в экран, не видя.

Он подошел. Подвинул стул. Сел напротив.

Она подняла глаза. И вот теперь — заметила. Узнала. В них мелькнуло что-то: удивление пополам с настороженностью. Но не страх.

— Зорин, — сказала она тихо. — Ты что здесь делаешь?

— Кто, — сказал он. Голос был короткий. Злой. — Кто это сделал?

Она дотронулась до скулы — неосознанно, кончиками пальцев, как будто забыла, что синяк все еще там.

— Это не важно.

— Кто.

— Тима, — сказала она наконец. — Вернее, не сам. Его друзья. Я попробовала поговорить с ним сама, после того как ты отказал. Думала, может, он... — она замолчала. Пожала плечами. — Не вышло.

Он смотрел на нее.

Она попробовала поговорить с Тимой сама. После того, как он, Джинн, сказал «нет». Она не побежала искать другого покровителя. Не стала умолять. Не пошла снова в полицию. Она пошла к тому самому уроду и попробовала решить вопрос лицом к лицу. Одна. Против них.

У нее даже шанса не было. Потому что с такими скотами по-человечески говорить нельзя.

И она не заплакала. Не пожаловалась. Сидела перед ним с этим заживающим синяком и потерянным взглядом и даже не просила больше ни о чем.

— Рассказывай, — сказал он. — Подробно.

Она рассказала. Коротко, без лишних эмоций, будто докладывала на семинаре. Он слушал. На этот раз — по-настоящему.

— Ты изменил решение? — спросила она, закончив. — Поможешь?

— Цена, — сказал он. — Ты готова ее услышать?

— Да.

Он кивнул. Ему нужно было пробить инфу.

— Вечером. Приходи в клуб «Арка». К десяти. И подругу приводи.

Она моргнула.

— Лику? Зачем?

— Надо, — отрезал он.

Он достал из кармана визитку — черную, матовую, с единственной серебряной надписью: «Яр». И номером телефона внизу. Положил на стол.

— Я буду там.

Она взяла карточку. Посмотрела на нее. Потом — на него.

— Хорошо.

Он встал. Уже повернулся, чтобы уйти, но остановился. Бросил взгляд на ее скулу. На желто-лиловый след, которого там быть не должно.

— Это, — сказал он негромко, и в голосе не было ни угрозы, ни заботы. Только холодная констатация. — Теперь мой интерес.

Она не ответила. Он не ждал ответа.

Вышел. Кофе так и не заказал.

4

Шанс

Клуб «Арка» находился в центре, но не на виду. Никаких неоновых вывесок, никаких очередей у входа. Просто тяжелая дубовая дверь в старом особняке, над ней — кованый козырек, и маленькая табличка с названием. Ниже — глазок камеры.