— Само собой, как и все популярные песни.

Доступ к постоянным коллекциям был бесплатный, как и почти во всех крупных музеях Лондона, так что нам не пришлось тратить время в очереди в кассу. Мы продолжали говорить о музыке, поднимаясь на эскалаторе на пятый этаж, прозванныйStructure and Clarity [11] . Я шла за Томасом, полагая, что он лучше знает, что стоит смотреть в первую очередь.

Мы полюбовались кубистическими полотнами Пикассо и Брака, потом — картинами Мондриана, которым Томас восторгался. Обычное дело для будущего дизайнера! Потом спустились на четвертый этаж, посвященный абстракционизму. Там мы приклеились к полотну Кандинского: абстрактный пейзаж удивительных цветов. Он казался живым.

— Я готов бродить здесь часами, — тихо признался Томас.

Мы сидели на скамье в центре огромного зала. Народу было немного, и царила пронизанная почтением тишина.

— Я тоже. Чувствуешь себя таким крошечным, — прошептала я.

— Мы и есть крошечные. Они наши образцы для подражания.

— Может, однажды мы сами станем образцами для подражания?

Томас улыбнулся, всем своим видом выражая сомнение.

— Возможно. Все же они были первооткрывателями. Ну так что, как прошла неделя? — спросил он, глядя на меня.

У меня участился пульс.

— Хорошо. А у тебя?

— Неплохо.

«Неплохо»? То есть не очень хорошо, да?

Я наблюдала за Томасом, и меня терзало любопытство, но он больше ничего не сказал.

— Не выпить ли нам чего-нибудь?

— Здесь, наверное, очень дорого, — заметил он.

— Всего по одному напитку. На этот раз я угощаю.

— Нет, я…

— Я угощаю! На этом этаже есть два кафе, можно сесть на балконе, с которого открывается потрясающий вид на Лондон, будет здорово.

К чему я его уговариваю? Слова срывались с языка сами собой.

Томас тихо рассмеялся.

— О’кей,let’s go.

Мы зашли было в Espresso Ваг, но там выстроилась такая длинная очередь, что мы повернули обратно. Другие кафе тоже оказались забиты битком. В конце концов мы вышли из музея. Я купила в палатке две бутылки колы, и мы не спеша пошли по набережной Темзы. Легкий бриз разгонял облака, так что небо становилось странного, бледно-синего, почти металлического цвета.

На улице и впрямь было намного лучше. Если не считать того, что мы уже какое-то время шли молча. Меня постепенно охватывала та же неловкость, что и в прошлый раз. В конце концов, неужели нам нечего сказать друг другу? Возможно, я слишком серьезно все воспринимаю. Наверное, я не так его поняла, когда он сказал, что хочет «обо всем со мной поговорить». Стоило мне об этом подумать, как Томас, будто прочитав мои мысли, мило улыбнулся.

— Здорово быть здесь с тобой.

— Да…

Ты, наверное, на меня обижена.

— За что?

— Сама знаешь.

Я не ответила.

— Я думал о тебе, Грейс. Часто. Но тут такое дело…

— Все сложно.

— По большей части.

Вокруг нас сновали туристы, семьи, маленькие дети, размахивающие сладкой ватой… Сколько народу!

— Ты не обязан мне это говорить, — сказала я.

— Обязан. Вообще-то все сложно и в то же время очень просто.

Ну вот, опять.

Томас рассмеялся.

«Сложно и просто». Ну и ну!

— Ты уже была влюблена?

— Да…

— Давно?

— В прошлом году. А что?

— Потому что не всегда удается легко забыть того, кого любил. И чем у тебя все кончилось?

— Плохо. Для меня это было первое сильное разочарование.

— Как его звали?

— Питер. Питер Предатель! — добавила я, едва не рассмеявшись. — Но я пришла в себя, к счастью. А ты?

— У меня тоже все плохо закончилось. Я случайно встретил ее на рождественских каникулах.

— Вот так…

В октябре мы с Дженнифер поняли, что между нами все кончено. Когда она уехала учиться в Эдинбург, мы думали, надеялись, что мы еще будем вместе… По крайней мере, я надеялся. Но там она встретила другого.

Томас помолчал, потом добавил:

— Я не видел ее с августа.

«Поняли, что между нами все кончено».

Вот что скрывалось за этими «сложно и просто». Я воздержалась от язвительных замечаний.

— Словом, теперь все кончено.

— Окончательно?

— Окончательно.

— А на кого она учится? — спросила я исключительно из вежливости.

— На дизайнера, как и ты. В Колледже искусств.

— Супер!

Я не умею убедительно врать. Ничего хорошего во всем этом не было. Наверное, я не очень ему интересна сама по себе, раз у нас с его бывшей девушкой общая будущая профессия!

Это было не серьезное чувство. Вы с ней не соперницы, — настойчиво проговорил Томас, несомненно, надеясь меня убедить.

У меня перехватило дыхание. Главное — не показывать свою растерянность.

— В мире моды все соперники. И лучшее тому доказательство — это история с Шарлоттой. В этой эфемерной и жестокой среде приходится выживать!

Я нарочно говорила резким тоном. Была ли это попытка (причем неудачная) выглядеть более взрослой и умудренной? Возможно ли, чтобы в моем голосе звучали неприятные интонации хозяйки «Лин энд Джош»? Я хотела было рассказать о своем неудачном собеседовании, но Томас заговорил первым:

— Ты права, вы выбрали нелегкую дорогу в жизни. Как, впрочем, и я. Дизайн — это модно, но в этой сфере трудно пробиться. Приходится толкаться локтями.

И разговор свернул на нашу учебу — относительно нейтральная тема по сравнению с той, которую мы затронули несколько минут назад.

Томас хотел заниматься дизайном в морской области. Теплоходы, яхты и парусники его очаровывали, он уже придумал несколько экологических концепций, подразумевавших вторичное использование материалов, например дерева. Вот ведь и тут у нас с ним нашлось что-то общее! Будучи выходцем из Абердина, большого портового города на севере Шотландии, Томас любил море. Итак, мы шли вдоль Темзы, не обращая внимания на людей вокруг, и разговаривали о морской пене, волнах, водяных брызгах. И я подумала о своем желании создать духи с морским ароматом. Томасу я об этом не сказала, это выглядело бы так, словно я пытаюсь им манипулировать.

Мы облокотились на ограждение, протянувшееся вдоль пешеходной зоны — знаменитойWalk Bankside, — и стали смотреть на поблескивающую в лучах солнца реку. Томас стоял рядом, я чувствовала его тепло, и, когда он легонько коснулся своим мизинцем моего, у меня сильно забилось сердце. Впрочем, он просто хотел привлечь мое внимание к маленьким мышатам, бегавшим во влажной траве у самого берега.

— Эй! Ты это видела?

Мышки…

— А может — и крысята! Ты знаешь, что на Лондон надвигаются крысы-мутанты? Они размером с кошку. — Глаза Томаса сверкнули.

— Ха-ха, очень смешно.

— Я не шучу. О них даже в газетах пишут, ты разве не слышала? Их уже видели в Ливерпуле, Бирмингеме. И скоро они доберутся и сюда.

— Фу! И во что они превращаются после мутации?

— Становятся огромными и непобедимыми.

— О… Думаешь, они генетически модифицированные?

— Возможно…

Потом Томас опять мне улыбнулся, и от этой улыбки стало больно.

— Здорово снова тебя увидеть, Грейс. Спасибо, что ты есть.

«Спасибо, что я есть»?

— Я тут ни при чем. Дать тебе номер телефона моих родителей, чтобы ты их поблагодарил?

Он озадаченно посмотрел на меня и рассмеялся.

* * *

Улыбаться, разделять, Обнимать, любить, меняться. Признаваться, говорить, Думать, чувствовать, терзаться. Увлекаться и прощать, Надеяться и приближаться. Всё с начала начинать.

В субботу вечером я слушала музыку и параллельно написала несколько стихов, которые мне бы хотелось отправить Томасу.

Но я сдержалась. Еще слишком рано. Возможно, я вообще никогда ему их не покажу. Он знает, что я периодически мараю бумагу чернилами, как в старые добрые времена, когда еще не изобрели компьютеры. Я не веду личный дневник в полном смысле этого слова, это скорее записки путешественника о всяких повседневных мелочах: стихи, всякие «почер-кушки», какие-то мысли, которые я хочу сохранить.