– Да-да, понимаю, для вас интереса никакого, – Туринов активно закивал, – но его родители очень волнуются, а я не могу их подвести. Пожалуйста, возьмитесь за это дело.

– Возьмусь, но я должна буду провести это через коллегию, выписать ордер, взять гонорар. Нужны ли вашим родственникам такие расходы? Пусть эти деньги потратят на штраф. От вашего племянника нужно только одно: признать свою вину, не препираться с судьей и не искать причины для отложения заседания. Здесь только один принцип: чем быстрее сдаст права, тем быстрее их получит. Мне ли вам объяснять, специалисту в области Правил дорожного движения?

– Да понимаю я все, – склонился Туринов поближе к столу, – и все-таки очень прошу помочь. Понимаете, мои родственники тогда найдут кого-нибудь сами, того, кто как раз будет биться насмерть с ветряными мельницами и будет обещать оставить Олега с правами.

– Ну, бред же! – отвернулась я от него.

– Да, и они ему поверят, и на меня обидятся. А сейчас я им посоветую отличного специалиста, и вам хорошее дело сделаю.

– Это какое же? – дернулась я. Он думает, что у меня клиентов, что ли, мало?

– Вот сейчас вы ерунду подумали! – он поднял указательный палец вверх, будто прочел мои мысли. – У вас в кои-то веки появится незатруднительное дело.

Нам принесли заказ, и мы, пожелав друг другу хорошего аппетита, стали обедать. Пока мы молчали, я тайком рассматривала моего собеседника. Туринова не назовешь красавцем, но он высокий, очень собранный, организованный, оттого производит впечатление сильного человека, и, безусловно, обаятельный. У него густая седая шевелюра и добрая усмешка в карих глазах.

— Вы мне тоже симпатичны, — заявил он.

Неужели я так откровенно его разглядывала? Мне кажется, что к моим щекам прилила кровь; меня давно не подлавливали на подглядывании.

— Даже не понимаю, о чем вы! — сказала я, склонившись над тарелкой.

— Я рад, что развод с Ахтырским-младшим не сделал из вас тень себя настоящей. Он не убил вас в браке, не убьет в разводе.

Вот это заявление. Одновременно с этим я услышала:

— Дорогие гости! Это не наша посуда, — перед нами стояли официантка и администратор. — Или вы немедленно возвращаете нашу посуду, или мы вызываем полицию. Это не наши стаканы.

— А лимон ваш? — поинтересовалась я.

— Не ваш, — «заговорилась» официантка. — В смысле не наш. Чужой лимон не в наших стаканах.

И я снова щелчком пальцев вернула их любимые стаканы.

Девушки, перешептываясь, удалились.

— Вы не женщина, ведьма в обличии женщины. Может, поэтому Ахтырский и не потянул вас? Надорвался?

ГЛАВА 17. Я пью за разоренный дом.

Туринов смотрел на меня, постукивая пальцами по столу. Мой вывод был однозначен: мужчина открыто заявляет о своем интересе ко мне. Мне должно быть и приятно, и лестно, но… Вадима я помнила не только как изменника и подлеца, но и как человека, любимого и любящего. Что лукавить? Иногда думаю: может, если бы я не продемонстрировала ему и Вере тогда, что знаю об их связи, а поговорила с ним по душам, ничего бы и не случилось? Не знаю, раскаялся бы он или нет, но почему-то мне кажется, что муж остался бы в семье. Вот только я бы навсегда осталась с недоверием и подозрением.

— Вадим никогда и не «убивал» меня, — заметила я. — Мы жили очень хорошо, не идеально, но в понимании и уважении. Мне так казалось, по крайней мере. Поэтому моя реакция на измену была столь поспешной, громкой и…

— Безжалостной, — закончил Туринов.

— Тогда мне казалось, что я иду единственно верным путем. Я была под действием ревности, гнева и… жалости к себе. Только это не повод для вашего зубоскальства или мнимого сочувствия мне.

— А с чего вы решили, что я вам сочувствую?

— Значит, я не так поняла, — вздохнула я. — Я же забыла, что вы и Ахтырские — старинные приятели.

— Неправильно вы все поняли. Николай и Галина — мои приятели, это так. Но с вашим супругом я никогда не дружил. Мы всегда были в нейтральных отношениях, иногда даже я не соглашался ему помогать в работе, когда не находил понимания, скажем так, в линии его защиты. А вот к вам всегда присматривался. Подойти к женщине, замужней и влюбленной в своего мужа, я никогда бы не посмел — не потому, что это бесчестно, а потому что вы считали бы меня подонком.

— А теперь осмелели?

— Теперь я знаю, что вы не вернетесь к мужу, и никаких препятствий от вас самой я не вижу. Буду за вами ухаживать.

Это можно назвать: «Хорошо, что сижу». Туринов почти открыто мне сообщил, что готов уложить меня в постель, и никаких преград с моей стороны не признает. И как ведь сказал — без тонкостей, реверансов и прочей мишуры: в лоб, твердо, самоуверенно.

— А то, что я ведьма, вас не смущает? Может быть, именно поэтому в моей жизни и наступил крах. Как только в мои руки перешел колдовской дар — маленькая потертая монетка — все изменилось.

— Не смущает. Ваш милый фокус со стаканами даже понравился.

— Это не фокус, так, — я застенчиво прошлась по чуть отросшим волосам у шеи, — баловство начального уровня.

— Не скромничайте, — улыбнулся Туринов. — Скатерть в ресторане и попрошайничество мужа я могу отметить как блистательное выступление.

Ну что скромничать? Я довольно кивнула.

— Ухаживание — крайне приятный период, — сказал Туринов.

— Такое недвусмысленное предложение требует такого же прямого ответа. Я, Александр Евгеньевич, еще не в разводе, все еще испытываю потрясение от случившегося со мной и по-прежнему придерживаюсь той точки зрения, что нельзя пытаться утешить свое пострадавшее самолюбие с первым же мужчиной, обхаживающим меня.

— Ну нет, — засмеялся он. — Что же вы так торопитесь-то! Ну, не в постель я вас сразу после обеда собираюсь уложить. Да, я воспользовался ситуацией с Олегом и, после того как его родители просили помочь, сразу понял, что обращусь к вам.

До десерта мы так и не дошли, потому что я и так была сыта.

— Вы можете дать мой телефон своему племяннику, я буду ждать его звонка после пяти часов вечера сегодня. Отвезите меня, пожалуйста, в консультацию.

Мы ехали молча. Потом Туринов открыл форточку и показал мне пачку сигарет, я помотала головой.

— Я и так много курю в последнее время. Не хочу привыкать. А вы курите.

— Даже если сегодня и поторопился, то ничего страшного в этом не вижу, — сказал Туринов, выпуская дым в окно. — Я, Полина Анатольевна, прямо вам скажу еще раз — буду за вами ухаживать. Сегодня я окончательно убедился, что к мужу вы не вернетесь, даже если Вадим Николаевич вдруг поймет, что надурил от души. Нет в вас малодушия, нет. Не простите.

— А мне казалось, что малодушие — это невозможность простить, — возразила я.

— Не всегда; иногда человек от малодушия не в силах отказать подлости, серости и жестокости. Отказать, рассуждает человек, — значит обидеть, лишить шанса начать сначала. И вот тут-то он и ошибается.

— А я и не знаю, как правильно, — тихо отозвалась я. — Моя жизнь не разрушена, но сильно меня пошатнула. Я сбилась с ног и едва-едва нашла опору. Это сын. Набедокурила я, наверное, на юбилее Галины Николаевны, но это очень помогло не сорваться в истерику и бесполезные слезы. Вы не поймете, наверное, как больно осознавать, что перед моими глазами сейчас не образ Вадима-предателя, а человека, с которым я делила свою жизнь. А она у нас была разной: у Вадима случились неприятности, когда он работал в прокуратуре, не все гладко начиналось и в адвокатуре, было и так, что мы опасались уголовного дела в отношении Вадима. Только у меня и мысли не было, что я могу отказаться от жизни с ним. Быть рядом, стоять всегда за плечом мужчины — тоже не так уж просто. В моих мыслях я все еще думаю о Вадиме как о муже, я забываюсь, когда сервирую стол, оставляя на столе приборы для него, я сплю только на своей половине, прислушиваясь к дыханию, которого рядом нет, я покупаю его любимый бородинский хлеб… Да передо мной каждый день копия Вадима ходит — мой сын, Юрка. А вы говорите мне про ухаживания…