И через полчаса озадаченный Санька мне сообщил:

— Слушай, ну не «пасут» и не случайность. Твой Ахтырский проезжал мимо, увидел, что ты припарковалась неправильно, сообщил кое-куда, и этот «кое-куда» направил туда нашего парня. Так что с мужем разбирайся.

Санька не стал уточнять, что происходит в моей жизни, но и так было понятно, что добрые отношения между супругами не предполагают составление протокола об административном правонарушении по наводке.

Когда я перестала замечать, что Вадим перестал обо мне заботиться? Ведь когда-то ему хотелось меня опекать. Я делала вид, что сержусь на его вопросы: тепло ли одета, успела ли пообедать. Потом я стала досадовать, что муж предпочитает не пойти со мной в театр, а остаться дома. У нас были ссоры, недолгие и сладкие примирения, а теперь мы оба шли на открытый конфликт; иначе почему я явилась на день рождения в невозможных туфлях собственного дизайна? Я отчаянно хотела не только отомстить, но и сказать: «Мне не обязательно кричать о твоей измене, я могу унизить тебя и твою любовницу по-другому!»

Себя корю в том, что не смогла спаять моих мужчин — сына и Вадима — крепкой связью; мне и в голову не приходило, что они могут войти в открытое противостояние. Мне было отрадно, что сын стал моим союзником в этом споре, но совсем не хотелось, чтобы он испытывал ненависть к Вадиму. Надежда на то, что ребенок дороже его новой любви и нашего с ним семейного спора, все еще теплилась во мне.

То, что Галина Николаевна сказала мужу и сыну о моем предложении отдать так называемую в нашей семье «южную» квартиру Юре, было ожидаемо и правильно. Собственниками квартиры являлись оба Ахтырских-старших, и решить этот вопрос без согласия свекра невозможно. Думаю, что он-то и сказал свое твердое «нет». Не исключаю, что Николай Сергеевич тепло отнесся к Вере как будущей избраннице сына и надеется, что у него появятся другие внуки — любимые, с «ахтырским» стержнем. За все годы замужества я так и не поняла, в чем заключается этот самый «ахтырский» стержень.

Пришедшее от мамы сообщение тоже не шокировало. Мама, как обычно, занята и позвонит мне вечером. «Ты разводишься, и об этом я узнаю от твоей свекрови. Спасибо, дочь!» Через час она написала: «Разрушить намного легче, чем сохранить. Включи голову, оставь свои эмоции. У тебя еще сын не определен в жизни». У моей мамы полное убеждение в том, что я работаю в свое удовольствие, а все материальное обеспечение — заслуга моего мужа.

И весь свой нерастраченный педагогический потенциал мама направит сейчас на попытку образумить меня и Вадима. Меньше всего меня должно волновать сейчас мнение о том, что у меня «заскок», именно так мама обозначила мою позицию.

— А ты думаешь, что другие не изменяют? Такая наивность в таком возрасте и с приличным жизненным багажом! Удивительно, как ты работаешь в такой сложной сфере с таким подходом. У Вадима была интрижка, ты ее обнаружила, так и надо было сразу поговорить с ним. По-го-во-рить! — мама разжевала мне по слогам, как в школе. — А ты? Как истеричная девчонка, устроила этот дикий перформанс на глазах свекров и других людей. У тебя сейчас в голове каша, и это естественно: стресс, боль от ошибки Вадима, я все понимаю. Но какой развод, Полина? Я успела поговорить с Галиной, она готова приложить все усилия для того, чтобы вы помирились. Прояви мудрость и снисхождение! Вадим чувствует себя виноватым, сказала мне Галина. Ну, не мне тебе объяснять, как полезен виноватый муж в хозяйстве.

Мама говорила такие привычные и такие избитые слова, что мне стало тошно. Я хотела сочувствия — женского, жалости — материнской, добрых и обнадеживающих слов — теплых и дружеских. Но мама предпочла тон преподавателя и классного руководителя и суровый материнский диктат, как будто я маленькая девочка. Обидно, что она не на моей стороне.

— Ты придешь к нам? — перебила я ее неприятный монолог. — Юрка вообще хотел к тебе прийти пожить, чтобы дать мне вдоволь настрадаться: выплакаться и побыть одной. Я отказала, так что приходи к нам.

— Правильно, что отказалась, — мама растерялась. — Это лишнее, сын должен быть рядом с родителями. И в первую очередь это сейчас зависит от тебя. Ладно, мне еще надо кое-что по работе сделать. Держи меня в курсе!

ГЛАВА 11. Дневные угрозы и вечернее колдовство.

На работе я ни с кем не общалась, кроме как по необходимости. Откровенно говоря, до меня и дела никому не было: все остальные коллеги бегали по судам и правоохранительным органам, все торопились закончить дела поскорее перед грядущим Новым годом. Заведующий иногда бросал на меня задумчивый взгляд, но ни о чем не спрашивал и ничего не говорил сам. Некоторая личная обособленность меня сейчас устраивала, потому что время объективного взгляда на все происходящее не наступило, а я неожиданно стала скучать по вечерам, когда ждала мужа с работы и обостренно ощущала свое одиночество. Сын не мог восполнить тоску по Вадиму. Иногда на меня накатывала такая ярость от того, что он сейчас со своей любимой Верой, а я сижу в кресле, делаю вид, что необыкновенно занята по работе, только бы не беспокоить Юру, — что кулаки сжимались сами собой.

Так пролетела неделя. Сын не то чтобы успокоился, но перестал говорить об отце с нарочитой грубостью и пренебрежением, из чего я сделала вывод, что Юра помаленьку принимает ситуацию.

Супонева подготовила иски о расторжении брака и разделе имущества, направила их мужу, а я оплатила госпошлину — немаленькую, с учетом нашего совместно нажитого имущества: квартиры, трех машин (две из них были в пользовании мужа), дачи и денежных вкладов. На квартиру в Геленджике я не рассчитывала и, обсудив с Валентиной все нюансы, решила не оспаривать право собственности свекров на нее — дело абсолютно проигрышное. Я была накануне битвы с Вадимом. По квартире, где мы сейчас с сыном жили вдвоем, все было понятно: мы сразу при покупке определили каждому по одной трети.

Вадим иногда приходил домой. Об этом свидетельствовали следы грязной обуви, которую мы с сыном обнаруживали в комнатах. Уровень его мстительности был так низок, что я не могла это назвать даже «детским садом». Я даже не досадовала, не раздражалась: кроме презрения, не было ничего. Не сдержавшись, я написала ему сообщение: «Мерзость во всём!» Ответ был краток: «Ничего, помоешь. Мое унижение тебе так просто не сойдет». Вот вам и разговор двух взрослых людей.

Мама всё еще читала мне нотации по телефону, не пытаясь встретиться со мной или внуком. От Галины Николаевны тоже не было ничего. Многое напоминало мне затишье перед бурей, как будто стихия готовится, сдерживает свои силу и волю, чтобы обрушить на своем пути всё.

Удар по мне был нанесен совсем не с той стороны, откуда я ждала. Мне позвонили из школы и сказали, что мать одного из одноклассников сына обратилась к директору и в отдел опеки и попечительства. «Я даже не знаю, что и сказать, — по телефону объяснила классная руководительница. — Юра никогда и не ссорился с этим парнем. А оказывается, они поспорили из-за какой-то ерунды, и Юра его обозвал. Не бил, не толкал, только назвал его… мужчиной нетрадиционной сексуальной ориентации».

Я пообещала прийти к директору и зайти в отдел опеки и попечительства. Я допускала, что Юра может поспорить, поругаться с кем-то, выругаться, но была уверена, что до того уровня ругательств он мог опуститься только в крайнем случае. А другой мальчишка пожаловался своей матери — в семнадцать лет? Они уже позиционируют себя мужчинами, предпочитая решать дела сами — кулаками, руганью, но не вовлекая родителей, считая это уделом детского возраста. Еще несколько недель назад я бы позвонила Вадиму, уверенная, что он найдет выход из этой ситуации. Но моя интуиция подсказывала, что именно Вадиму звонить и не стоит. В крайнем случае я решила поговорить с мамой, как с опытным педагогом, конечно, после беседы с Юрой. Вечером и дома.

Однако даже вечера мне не пришлось дожидаться. На мой телефон кто-то постоянно звонит: клиенты — будущие или те, с кем я работаю в настоящее время. Обычно после обеда я обзваниваю всех тех, кому не смогла ответить.