— Рикошета я боюсь, вот чего, — оправдывался вслух пан Кацпер. — Дверь-то чего? Починится. А вот если дробью прилетит, то уноси готовенького. Тут надо ждать, пока оно дверь не раскурочит. Иначе сами пострадать можем.

— А поможет? — дрожащим голосом спросил Клаус.

— Как всегда. Безбилетники, они только до чувств горазды, но против доброй пульки завсегда слабину дают. Ага, а вот и наш гость!

Верхняя половина двери выгнулась и вдавилась в купе, и в образовавшуюся щель стало медленно вползать разноцветное осминожье щупальце. Клаус завизжал от страха.

— Узнаёшь невесту свою? — хохотнул пан Кацпер. — Она-то, гляжу, тебя сразу признала! Вон как к тебе торопится!

Он прицелился и выстрелил. У Клауса заложило уши. Купе заволокло дымом, и на него посыпались какие-то противные ошмётки.

— Что? Не нравится? — доносился из клубов дыма рёв проводника. — А так?

Снова раздался выстрел.

— А с загибом?

Клаус не расслышал третьего выстрела, но как-то умудрился прикусить себе язык. Вагон затрясло вновь, и Клаусу на голову упало что-то тяжёлое. Он потерял сознание.

*****

Когда он очнулся, то увидел пана Кацпера, спокойно сидевшего на нижней полке с дробовиком на коленях. Старший проводник в одиночку допивал самогон и закусывал квашеной капустой.

— А самое главное-то чего? — размышлял тот вслух. — Скука смертная. Убей хоть с десяток осьминогов, кальмаров, каракатиц разноцветных. Тоннель прошли, и снова всё на месте. Дверь на месте. Пассажиры живы. Поезд следует строго по расписанию. Только и радости, что Клаус весь пол заблевал.

Клаус посмотрел в сторону двери и лично убедился, что там всё в порядке. Кроме непереваренных остатков еды, в купе не было никаких следов побоища. Он кашлянул и почесал разбитую голову. Старший проводник заметил, как стажёр шевелится и, подняв голову, сообщил:

— Проехали мы Мерцающий тоннель, паря. Проехали. Можешь смело спускаться. Щас у нас по маршруту остановка Мокрые Пещеры.

Клаус ощупал себя и, осторожно спустившись, уселся напротив.

— Простите меня, пан Кацпер. Простите за то, что не поверил вам, — попросил он.

— Пустяки. Это ты меня прости, парень, за то, что я увлёкся и в азарте макал тебя харей в осьминожьи ссаки. После того, как тоннель проезжаем, всё исчезает, но всё равно неприятно, — добродушно проворчал проводник.

Клаус машинально облизнул губы, вспомнив сладкий вкус крови. Видимо, взгляд у него был совсем уж сумасшедший, и пан Кацпер пододвинул стакан.

— Пей.

Глядя, как стажёр, морщась, пытается выпить целый стакан за раз, проводник сказал:

— Что тоннель, что Фиолетовые топи. Всякая дрянь к нам в вагон лезет. Они ведь как мухи, как насекомые, которые едут в машине вместе с водителем и покусывают его в дороге, не замечая разницы в изменившейся среде. Тычутся в стеклянные окна, кусают за руки. Мы ещё легко отделались, а если бы на пути были Яшмовые врата? Там бы такая похабщина была, а ты ещё даже не женатый.

Клаус, которому от выпитого стало немного лучше, поинтересовался:

— Я понимаю так, что маршрут зависит от пассажиров. Но откуда вы, пан Кацпер, знаете наизусть все места, через которые проезжает поезд?

— Из карты, — Кацпер пожал плечами.

— А я могу на неё взглянуть?

— Разумеется.

Пан Кацпер пошарил под своей лавкой и, достав сложенную в несколько раз карту, развернул её прямо на столе. Клаус привстал, чтобы получше рассмотреть маршрут поезда. Старший проводник показывал пальцем.

— Вот. Значит, мы выехали в девять тридцать из Вроцлава сегодня утром. В двенадцать десять стояли в Красных Углях пять минут. В четырнадцать — четырнадцать тридцать проезжали Мерцающий тоннель. В пятнадцать двадцать пять будем делать остановку в Мокрых Пещерах. Следующая по маршруту остановка — Малые Кресты, затем Горлофф и Брокен. В двадцать три ноль ноль мы будем высаживать детишек в Неверленде. А дальше можно спокойно спать до Голованово.

Клаус, проследивший маршрут, хотел было уточнить о пассажире, ехавшем в шестом купе, но не успел. Взглянув на наручные часы, пан Кацпер спохватился и велел ему выметаться в коридор помогать пану Айзеку с чемоданами.

*****

Клаус, поклявшийся более ничему не удивляться, терпел до последнего. Пан Айзек и пани Жанна на людей вовсе не походили. Они были похожи скорее на помесь рыб с пауками. Глаза точно рыбьи. Вместо ртов у них были челюсти, как у сороконожек. Высокие. Когда они выбрались из своего купе, оказалось, что головой оба доставали до потолка, да ещё имели хвосты и множество тонких лап, напоминающих руки. Они поздоровались с Клаусом и, вручив ему склизкие бугристые мешки, отправились по коридору, оставляя после себя жёлтый слизистый след. Из их купе воняло тухлой рыбой, и Клаус поспешил закрыть поскорее дверь.

«Мне ещё там убираться придётся?»— с недовольством поинтересовался он сам у себя. Нужно было на этот счёт уточнить у Кацпера. Пан проводник ждал пассажиров в тамбуре и, когда Клаус с пыхтеньем поравнялся с ним, протянул ему деревянные беруши.

— Береги уши, парень. Эта станция славится своей коварностью, — произнёс Кацпер так тихо, чтобы пассажиры не услышали.

Пан Айзек, кажется, расслышал его слова и рассмеялся со скрежетанием:

— Ах, пан Кац-ц-ц-ц-пер! Мы столько лет с вами встреч-ч-ч-чаемся, а вы по преж-ж-ж-ж-нему относитесь к нам недоверч-ч-чиво. Наша станция луч-ш-ш-ш-ш-ш-шая в мире.

Поезд согласно зашипел и в такт словам пана начал тормозить.

— Моё дело — пожелать вам всего хорошего, — отозвался пан Кацпер.

— Лу-ч-ч-ч-ш-ш-ше бы вы остались с нами, пан Кацпер. На кур-р-рорте так хо-р-рошо, — произнесла пани Жанна.

— Извините, мы на работе — извинился пан Кацпер.

Мешки у Клауса были тяжёлые. Что в них такого? Еда? Там что-то шевелилось. Они выглядели так противно, что он старался на них не смотреть. Впрочем, на пани Айзека и пани Жанну смотреть было не менее жутко.

Поезд остановился, и старший проводник, открыв дверь, первым спустился вниз. В тамбуре запахло гнилыми водорослями, послышались крики чаек.

«Курорт? — подумал Клаус. — Любопытно, а может, там всё не так плохо?»

Он вспомнил, как в детстве родители дважды возили его отдыхать на море. Белый песчаный пляж. Синее море и восхитительные пенные барашки, появлявшиеся, когда море хмурилось. А ещё солнце. Столько солнца, что с пляжа его уводили почти силой.

Клаус дождался, пока пани Жанна спустится вниз, и выглянул наружу.

Он честно старался не удивляться. Честно. Пан Кацпер был прав. Этому месту можно было пожелать только хорошего. Ибо хорошего тут, с точки зрения Клауса, не было и быть не могло. Содрогаясь от увиденной им мерзости, он осторожно подал шевелящиеся мешки пану Кацперу и попытался было остаться в тамбуре, но ему знаками велели спуститься.

Пан Айзек выпрямился во весь рост и от того стал ещё больше походить на сороконожку. Прощаясь, он произнёс совсем без шипения и скрежетания:

— Ваш вагон лишь один из многих, но мы ценим комфорт и уют, который можно получить только у вас, добрые паны проводники. Жаль, что вы не хотите остаться тут, искренне жаль, но, впрочем, каждому свой путь и своя остановка — так у вас говорят? Вот, возьмите за труды, мы с супругой надеемся, что наша встреча не будет последней.

Он протянул Кацперу и Клаусу по крупной золотой монете.

— Всего хор-рош-шего, пан Кацпер, жаль, жаль по-доброму вас и ваш тяж-ж-ж-кий труд, — скрежетнула жвалами пани Жанна.

Пан Кацпер не ответил, а лишь козырнул в ответ, следом за ним машинально козырнул Клаус. Они их жалеют? Их? Да как так-то?

— Два метра от вагона. Если вздумаешь отойти дальше, помни о берушах! — прошипел Кацпер стажёру, не опуская руки.

— Да чё я, с ума сошёл? Ноги моей тут не будет! — прошептал тот в ответ, наблюдая, как уходят эти жуткие существа.

— Иные сходят, — вздохнул Кацпер, после чего спросил: — Как тебе местечко?

— Ужасно, — пробормотал Клаус, стараясь не смотреть вверх, где под сводом пещеры пролетала стая отвратительных мелких тварей, чьи крики он принял за чаячьи.