В очередной раз поглядев в зеркало над рукомойником, он увидел стоявшего позади маленького мальчика в лохмотьях. Проводник испуганно оглянулся. Никого. Да чёрт побери, это уже ни в какие ворота! Чудится всё. Только чудится. Наверное, от жары. Окна в вагоне все закрыты наглухо. Хотя нет, в вагоне царила приятная прохлада. Да и дожди обещали на этой неделе.

Клаус нахлобучил фуражку на мокрую голову и, пошатываясь, вернулся в вагонный коридор. На цыпочках миновал дверь в четвёртое купе и бегом бросился к старшему проводнику.

— Хе, явился. Как прошло обслуживание пани Маришки? Всем ли она довольна? — ухмыльнулся Кацпер, едва только Клаус с облегчением опустился на соседнюю полку.

— Всем довольна.

— А ты, я смотрю, не очень. На, вытрись.

Проводник кинул Клаусу вафельное полотенце. Тот поблагодарил и, сняв фуражку, начал приводить себя в порядок. Кацпер тем временем продолжал:

— Комариные плеши всегда разные. Они могут быть пани Маришкой, пани Зулейкой и даже пани Златой. Молодые и в возрасте, но всегда дьявольски красивые. Они едут до Горлофф.

Клаус закашлялся и испуганно поглядел на старшего проводника.

— Ты не первый молодой и неопытный проводник, которого они высосали досуха. Проверь полотенце.

Клаус посмотрел. Действительно, ткань была вся в крови.

— Выпей, хер Клаус, и радуйся. Сегодня ты получил в нашем вагоне прописку, — старший проводник щедро набулькал ему полный стакан.

— Она укусила меня? Она вампир? — Клауса затрясло.

— Пей, а кровь высохнет, — успокоил его старший проводник. — И можешь не искать следы. Они очень мелкие. Это же рой насекомых.

Клаус трясущимися руками схватил стакан. Сливянка была ядрёной. Давно он такой не пил. Хлеще неё только спотыкач, но и она прокатилась по горлу раскалённым потоком лавы.

— Они едут до станции Горлофф. Всегда самки. Они только выглядят как люди, а на самом деле это рой насекомых. Комариные плеши. Я это определение из одной книжки взял. Оно означает такое место, где всё пропадает. В этих бабах пропадают напрочь мужики. Таков порядок. Они высаживаются на станции, и там их уже ждут конные экипажи и молодые мужчины выстраиваются в ряд в ожидании. Красотки отбирают самых лучших, устраивая в родовом замке при свечах кровавую оргию. Поутру всё заканчивается и насытившиеся твари разлетаются кто куда, чтобы дать жизнь новому потомству. И таков их маршрут, круговорот жизни. Рождение, любовь, страсть, размножение и смерть. Раз за разом. Одно и то же.

— А как вы об этом...

— Я давно работаю. Тридцать лет на службе. Раньше мне любопытно было и я расспрашивал пассажиров, но мне давно уже не интересно. Пассажирами лучше не интересоваться. Не нужно вступать в посторонние разговоры. Выпей ещё, херр Клаус, и пойдём.

Клаус, морщась, выпил второй стакан и только потом спросил:

— Куда?

— Подъезжаем к станции Красные Угли. Первое купе. Козловским нужно помочь с багажом, — объяснил пан Кацпер. Он изучил состояние молодого человека, вздохнул и добавил: — Китель сними. Будет легче.

— Хорошо.

*****

Клаус сначала подумал, что это солнце за окнами играет багровым. Первым на перрон сошёл Кацпер. Без кителя, но зато при фуражке, за ним — Козловские. Клаус тащил багаж: два громоздких чемодана с ручками и маленькую детскую сумку. У выхода он замер, силясь понять происходящее вокруг. Это место. Эта станция... Всё вокруг было в огне. Невыносимый жар. Обжигающий. Горло перехватывало от раскалённого воздуха. Налетевший порыв ветра заставил зажмуриться.

— Не стой столбом! — послышался строгий окрик Кацпера. — Подавай!

Клаус усилием воли заставил себя открыть глаза. Огонь. Кругом огонь. Вдалеке только угадывались контуры вокзала: из-за плавящегося воздуха разобрать, что там, было невозможно. Морщась, он начал спускать чемоданы, а Кацпер перехватывал их внизу и передавал пану Козловскому.

Козловские молча подхватили свои вещи и, кивнув на прощание Кацперу, отправились восвояси. Клаус машинально спустился вниз, придерживаясь за обжигающий поручень. Старший проводник стоял по струночке, почтительно приложив правую руку к фуражке.

Пан Козловский нёс чемоданы, а его супруга держала за руку дочку. Чем дальше они отходили, тем сильнее от них шёл дым, а потом на них загорелась одежда и волосы. Козловские шли молча, так, словно бы они терпели боль, только малышка не выдержала и начала горько плакать. Они всё шли и шли, пока не превратились в горящие факелы.

— Что происходит? — прохрипел Клаус.

— Всегда одно и то же. А ты зачем выбрался? Лезь обратно. Два метра от вагона ещё можно терпеть, но дальше любого ждёт ад. Любого.

*****

Новенькая форма была безнадёжно испорчена. Вся в белых разводах от соли. Соль на одежде и тонкая корка соли на коже. Клаус с сожалением стянул рубашку и хотел было идти стирать, но Кацпер просто достал из-под лавки другой комплект, а старый приказал снять и кинуть в бельевую корзину.

— Откуда у вас запасная? Ещё и мой размер? Мне выдали только один комплект, — с удивлением проговорил Клаус, примеряя форму.

— Ты задаёшь неправильные вопросы.

Старший проводник открыл окно и выкинул пустую бутылку. Потом снова покопался под лавкой и достал две бутылки холодного пива. Одну пододвинул Клаусу.

— После Красных Углей самое то. Выпьем, херр стажёр?

Они чокнулись бутылками и начали пить. Немного утолив жажду, Клаус вытер губы и попросил:

— Расскажите мне. Я ничего не понимаю. Откуда на скором Вроцлав — Голованово, который должен ехать без остановок, взялись эти станции?

Кацпер задумчиво почесал бороду.

— Вагон. Всё дело в вагоне. Я тут с самого начала, как только маршрут запустили до Голованово. Вагон искажает реальность, причём в обе стороны. Это касается и поезда, и всего, что происходит в вагоне. Самое странное, что реальность восстанавливается, стоит только покинуть поезд. И всё забывается. Мы живём и помним, только пока находимся на работе, когда очередной рейс. Но для всех остальных — проводников, машинистов, начальника поезда и железнодорожного руководства — этих станций нет и поезд никогда не останавливается. Он идёт строго до Голованово и обратно на Вроцлав.

— Но это чудовищно! Эти люди сгорели там. Я видел.

— И что? Откуда ты знаешь, что они действительно сгорели? Может, это нам только кажется? Может, тот ад, который мы видели на станции, — ад только для нас, а для них — обычное семейное приключение? Для кого-то и само понятие семьи — ад и жить такой жизнью — адские муки. А для кого-то иначе.

— Но там, вы сказали, ад для любого.

— Я себя имел в первую очередь, — вздохнул Кацпер. — Жил себе семейной жизнью, слушал завывания супруги по любому поводу: не то купил, не так сделал, а вот у соседа руки золотые, а ты только вино хлебаешь, да на диване пердишь. Толку от тебя, как от козла молока. Двадцать лет и с каждым днём всё сильнее. Так скажи мне молодой херр, смог ли бы ты жить в таком раю или такая жизнь казалась бы тебе адом?

— Не знаю, — честно признался Клаус, — у меня с Ядвигой всё хорошо.

— Уверен? Она подарила тебе букет. Где же он? Тут, на столе, я его не наблюдаю. Может, потерял? Может, ты его где-то оставил?

Клаус при упоминании букета покраснел от стыда и начал искать на своей полке. Потом выскочил в тамбур. Пробежался по коридору и заглянул в уборные. Нет букета. Нигде нет. Столько всего произошло за сегодня, и он забыл о букетике ландышей. Она ведь подарила ему от всего сердца. Какой позор! В расстроенных чувствах он вернулся к старшему проводнику и увидел, как тот ставит его букет в фарфоровую вазочку.

— Нужно помнить, — проворчал Кацпер, заметив его изумлённое лицо. — Семейная жизнь требует помнить тысячи мелочей. Тебе они кажутся неважными и глупыми, а женщине — наоборот.

Он кивнул на вазочку.

— Видишь? Я купил эту вазочку в подарок своей бывшей супруге. Последний подарок. Она заявила мне, что вазочка не того цвета. А я хотел доставить супруге хоть какую-то радость. Я считал себя добытчиком и был несказанно горд своею покупкой... М-да.