— Вы пытались вернуться?

— Утром восьмого. Меня не пропустили за ворота. Я попросила позвать Миру. Управитель сказал, что ребенок не должен видеть истерику матери.

— Вы кричали?

— Нет. Я спросила трижды и ушла в городскую службу.

— Свидетели?

— У ворот стоял поставщик муки. Он знает меня.

Я записала его имя. Затем перешла к следующему дню, когда Палата якобы вручила решение домовому секретарю. Савина в это время находилась в службе встреч с номерным талоном и двумя свидетелями. Она впервые увидела копию решения через шесть дней, когда поверенный Торвальда приложил ее к требованию передать счета.

— То есть лично вы получили текст пятнадцатого числа?

— Да.

— С этой даты прошло двадцать семь дней. Даже если суд посчитает фактическое получение началом срока, мы успели.

Савина посмотрела на часы.

— Вам надо в суд.

— Через семь минут.

Я добавила к расчету копию приказа с оговоркой о происхождении, заявления в службу встреч и письменное подтверждение Савины о дате фактического получения. Поставила подпись, прошила пакет и позвонила в колокольчик у двери. Мальчик из переплетной лавки поднялся почти сразу.

— Отнесешь в Высокий суд, окно срочных подач. Получишь отметку на второй копии и принесешь ее обратно. Не отдавай пакет никому в коридоре.

— А если окно закроется?

— Покажешь время на поручении. До закрытия девять минут. За доставку получишь две медные монеты сейчас и еще две с отметкой.

Он спрятал пакет под куртку и побежал.

— Я могла отнести, — сказала Савина.

— Тогда вы опоздаете к Мире.

Она встала, но не ушла.

— Что будет после встречи?

— Вернетесь сюда, если сможете. Нам надо выбрать требования к полному слушанию.

— Разве мы уже не выбрали?

— Пока мы сохранили печать и встречи. Можно просить только установить постоянный порядок общения с дочерью. Можно оспорить место проживания. Можно отдельно возвращать приданое и счета. Можно объединить требования, но дело станет дольше и публичнее.

— Торвальд предлагает мне видеть Миру, если я отдам поместье.

— Записка не гарантирует, что встречи продолжатся после передачи.

— Я понимаю.

Она сказала это слишком быстро. Я знала такую готовность: человек еще не сделал выбор, но уже стыдится варианта, на который может согласиться ради ребенка.

— Сегодня ничего не подписывайте, — сказала я. — Обнимите дочь. Узнайте, как она спит, учится ли, кто с ней рядом. Все остальное решим после.

— Вы думаете, я соглашусь на их условия?

— Думаю, вы имеете право принять любое законное решение после того, как узнаете последствия. Моя задача — не заставить вас быть смелой в удобной для меня форме.

Савина долго смотрела на меня, затем кивнула и ушла.

Я осталась с журналом ворот и копией решения. До возвращения посыльного я проверила статью о вручении еще раз. Формулировка была ясной: тридцать дней исчислялись с личного получения либо с доставки по указанному стороной адресу. Семейный дом перестал быть действующим адресом Савины не потому, что она переехала, а потому, что Торвальд сам запретил ей вход.

Через четверть часа мальчик вернулся с отметкой. Пакет приняли в четырнадцать пятьдесят восемь.

— Две монеты, — напомнил он.

— Заслужил.

Я расплатилась и внесла расход в книгу. Две медные монеты не могли разорить контору, но привычка считать только большие суммы могла разорить ее не хуже проигранного дела.

Тесса прислала короткое сообщение с сигнальной пластины: «Встреча началась. Торвальда не допустили. Мира принесла матери тетрадь с рисунками. Ничего не подписывают».

Я позволила себе выдохнуть и занялась копией решения Палаты.

Оно состояло из девяти страниц. Первые пять пересказывали условия брачной клятвы: супруги обязались проживать в главном доме рода, обеспечивать друг другу доступ, поддерживать содержание ребенка и не отчуждать личное имущество без согласия владельца. На шестой странице Палата сослалась на потемнение линии отсутствия Савины. На седьмой появилась формулировка: «Добровольное оставление семейного дома создало ущерб устойчивости рода».

В самой клятве слова «добровольное» не было.

Я отметила абзац. Судья Палаты мог сделать вывод из свидетельств, но в приложении значилось только заключение по металлу и заявление Торвальда. Ни охранники, ни управитель, ни Савина не были опрошены. Получалось, техническое событие превратили в причину без промежуточного доказательства.

Еще через час Савина вернулась вместе с Тессой.

Ленты, которые она собиралась отдать дочери, исчезли из ее сумки. На лице не было слез. Она держала сложенный вчетверо рисунок.

— Мира думает, что я уехала по работе, — сказала она. — Ей сказали, что я сама выбрала жить в городе.

— Что вы ответили?

— Что взрослые спорят, но я не оставила ее. Наблюдатель разрешил. Я не говорила про поместье или печать.

— Правильно.

Она положила рисунок на стол. Девочка нарисовала длинный дом, трех людей и поле с синими цветами. Один человек стоял отдельно от остальных. Я не спрашивала, кто это.

— Я хочу, чтобы Мира жила со мной, — сказала Савина. — Не только чтобы мне позволяли приходить. Я не отдам поместье. Это ее будущее тоже.

— Тогда нам понадобится доказать, что вы можете обеспечить безопасный дом и учебу. Сейчас у вас временное жилье.

— В поместье есть управляющий дом. Он принадлежит мне по приданому, если Торвальд не успел переписать землю.

— До решения он не должен успеть. Мы запросим запрет регистрации любых сделок. Но объединение опеки и имущества увеличит число противников.

— Они уже забрали и то и другое.

— Да.

— Вы возьметесь?

Я посмотрела на Тессу. Она незаметно показала два пальца: хозяин лавки второй раз напомнил об аренде. Я знала, сколько часов уйдет на земельные реестры, опекунскую оценку и допросы. Знала и то, что Савина не сможет заплатить до разблокировки личных средств.

— Возьмусь без нового задатка, — сказала я. — Основная оплата останется связана с возвратом приданого, не с решением о дочери. Вы не будете должны мне больше, если суд передаст вам опеку.

— Почему?

— Потому что право видеть ребенка нельзя превращать во второй залог.

Тесса села за свой стол и открыла книгу расходов. По ее лицу было понятно, что вечером нас ждет разговор о деньгах. Но при клиентке она лишь спросила:

— С чего начинаем?

— Запрет на сделки с поместьем, оценка жилья и список людей, которые видели Савину у ворот восьмого числа. Отдельно — оригинал книги распоряжений.

— А печать?

Я повернула к ней седьмую страницу решения.

— Найди все решения Палаты за последние пять лет, где есть эта фраза целиком: «добровольное оставление дома создало ущерб устойчивости рода». Ищи точное совпадение всей фразы, отдельные слова нам ничего не дадут.

— Почему точное?

— Потому что это не пересказ условия клятвы. Кто-то добавил причину, которой металл не устанавливает.

Савина провела пальцем вдоль строки, не касаясь чернил.

— Значит, печать могла показать, что меня не было, но не то, почему?

— Именно. Если вас выставили за ворота, отсутствие произошло. Вопрос в том, кто создал его и какое обязательство нарушил Торвальд, закрыв вам доступ.

— Печать показывает и его нарушение?

— Должна, если оба условия внесены правильно и след не поврежден. Завтра мы увидим оригинал.

Я не стала обещать, что металл сохранил удобный ответ. Магическая печать была сложным доказательством, но не судьей. Она фиксировала исполнение заданных условий и ничего не знала о справедливости.

До вечера мы подготовили два новых ходатайства. Савина подписала каждое после того, как прочитала. Тесса заказала в земельном реестре срочную выписку и нашла адрес поставщика муки. Я составила перечень вопросов для осмотра архива.

В семь часов переплетный пресс внизу остановился. Стало слышно, как по стеклу стучит мелкий дождь. Савина ушла в постоялый двор, забрав рисунок дочери. Тесса принесла из соседней лавки хлеб, сыр и две чашки горячего настоя.