— Смотри вперед. Не показывай, что это задело тебя.

Киваю, благодарная за прикосновение.

Мы покидаем главный зал и следуем за Бастьеном по лабиринту коридоров. С каждым поворотом напор тел редеет, пока нас не остается лишь трое, шаги начинают звучать неестественно громко.

Вскоре добираемся до винтовой лестницы, уходящей глубоко в скалы горы. Вспыхивают новые руны, заливая стены красным, пока мы спускаемся, воздух становится холоднее с каждым шагом. Свет сверху угасает, пока не остается лишь слабое свечение знаков, освещающих путь.

Внизу вдоль узкого коридора тянутся камеры. Свет факелов падает на темные пятна, покрывающие пол. Провела достаточно времени в храме Хеллевига, чтобы узнать засохшую кровь, когда вижу ее.

— Внутрь, — приказывает Бастьен брату и открывает ближайшую камеру.

Эвандер заходит без возражений. Камера так мала, что он едва может расправить крылья. Эвандер стоит неподвижно, даже не вздрагивая, пока Бастьен закрепляет толстые наручи на запястьях и лодыжках. Металл загорается, вспыхивая бледным светом, когда оковы запечатываются на месте, воздух наполняет вонь обожженной плоти. Желчь подступает к горлу, когда понимаю, что вижу.

Турпорийская сталь. Единственное в мире, что способно подавить силу Вечного.

— Что произойдет, если он будет сопротивляться? — спрашиваю я. Голос звучит ровнее, чем ожидала. — Алексиос упоминал какую-то яму.

— Туда Эвандер и отправился бы, если бы не тот уговор, — Бастьен обматывает цепи вокруг торса Эвандера, обездвиживая крылья. — Полная сенсорная депривация. Оковы, подавляющие магию. Долгий подъем сквозь мили грязи, чтобы достичь поверхности, и глубина зависит от настроения короля.

Меня пробирает дрожь.

— Ты это испытал?

Его руки замирают, пока он проверяет последний наруч. Едва заметная подсказка — самообладание трескается на долю мгновения.

— Двенадцать лет. Это было неприятно.

А затем он выходит из камеры и захлопывает за собой решетчатую дверь.

Опускаюсь на пол и устраиваюсь напротив стены, так близко, как только могу, к мужчине по ту сторону.

Бастьен смотрит на меня, совершенно нечитаемым взглядом. Будто пытается разгадать. Уложить меня в заранее заготовленные коробочки с аккуратными, четкими ярлычками.

— Я бы посоветовал выбрать подобающие покои, — говорит он. — Кровать, ванна, дверь, которая запирается изнутри.

Почти смеюсь.

— Спасибо, но мне и здесь хорошо.

Его глаза сужаются, — знаю, что удивила его. Вышла за пределы того нарратива, который он для меня построил.

— Не говори, что не предупреждал.

Он собирается уйти, но я вскакиваю на ноги и спешу за ним.

— Подожди.

Бастьен оборачивается, широкая линия его плеч неподвижна.

— Почему ты помог мне? — слова срываются с языка торопливым потоком. — С Алексиосом. Ты не обязан был помогать мне с этими переговорами, но сделал это. Почему?

Пауза. Смотрю на беспокойные движения теневых крыльев.

— Твой разум был дымящимися руинами, когда заглянул в него. Это меня оскорбило.

— О, — слабо произношу. — Понимаю, что это могло быть неприятно, но не совсем понимаю, какое это имеет отношение к…

— Погребенным во всем этом жалком беспорядке, нашел то, что кто-то более сентиментальный мог бы назвать любовью, — к моему брату, — его взгляд скользит к Эвандеру, затем обратно ко мне. — Он позволил избить себя до полусмерти, не сопротивляясь. Ради тебя. Когда дело касается тебя, он, очевидно, руководствуется политикой идиотизма, так что сохранить тебе жизнь кажется самым эффективным вариантом.

— Значит, ты помог мне ради него?

Он снова бросает взгляд на Эвандера. Какое-то сложное выражение мелькает на его лице.

— Он любит тебя, и пережил достаточно потерь, чтобы хватило на десять жизней. Но позволь прояснить одну вещь: если окажешься орудием его уничтожения, я лично позабочусь, чтобы ты провела весь остаток жалкой жизни, умоляя о смерти, и я никогда ее не дарую. Никогда.

Киваю, подавляя содрогание.

— Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя социальная грация тарана?

— Ложь — это трата времени.

— Что ж. В духе честности, полагаю, не поможешь мне снова? — он дарит мне пустой взгляд, но я продолжаю. — Дядя отобрал у меня кинжалы в Хеллевиге. Турпорийская сталь — подарок Эвандера. Думаю, они могут мне понадобиться для испытаний.

Что-то холодное и яростное проступает в его чертах. На мгновение задаюсь вопросом, не просчиталась ли я и не свернет ли он мне шею.

— Девочка, — произносит Бастьен очень мягко, — если хочешь продолжать дышать, никогда не упоминай, что мой брат раздавал мое оружие.

Ох. Ладно. Что ж, у меня возникают сомнения, переживу ли этот разговор.

— Знаешь что? — отступаю, поднимая руки. — Забудь, что я что-то говорила. Отличный разговор! Очень продуктивный!

Его глаза сужаются. Затем он отворачивается и шагает прочь по коридору. Такой очаровательный мужчина. Как разговор со скалой, только менее приятный.

Вздыхаю и возвращаюсь на свое место рядом с камерой Эвандера, опускаясь на землю.

— Врагиня, — произносит Эвандер с той стороны решетки. — Что, во имя всего святого, ты сказала моему брату? Его лицо почти сложилось в настоящее выражение. Как увидеть статую, обдумывающую убийство.

— Ты мог бы предупредить, что это он выковал мои кинжалы. До конца жизни бы рта не раскрыла.

Эвандер морщится.

— Ах…

— Твой брат — это… слишком. Ты знал, что он распахнул мои мысли настежь?

Решаю не упоминать, как Бастьен обнажил все беспорядочные, запутанные узлы чувств, извивающиеся в моей груди, когда дело касается Эвандера. Всё то отчаянное желание.

— Конечно, знал. Навязчивый говнюк, — он вздыхает. — Не знаю, чем оскорбил звезды, что они прокляли меня такой невозможной Избранной. Безумицей, ищущей погибели.

Лишь одариваю его улыбкой.

— Пожалуйста.

— Не смей сидеть тут с таким невинным видом, — Эвандер многозначительно гремит цепями для выразительности, — Ты не сделала ни единой здравой вещи…

— О каком именно случае безумства идет речь? О том, где я добровольно сплю в подземелье, или о сделке с Алексиосом? Стараюсь изо всех сил, чтобы ты был в тонусе.

— О каждом идиотском выборе, что ты сделала с тех пор, как оказалась у меня, — и я первый в этом списке. Я — худшая идея, которая тебе когда-либо приходила в голову.

— Но ты моя любимая плохая идея, — просовываю пальцы сквозь решетку, маняще шевеля ими. — Возьми за руку. Мне нужно утешение.

— Нет. Если бы я не был закован, укусил бы тебя за то, что ты такая невыносимая заноза в моей заднице.

— Почему я вообще связала себя с тобой? Напомни-ка.

— Временное помешательство? — он пожимает плечами. — Хороший член?

Поворачиваюсь, чтобы лучше видеть его лицо.

— Люблю тебя. Полагаю, вот причина.

Он замирает, даже не дыша — будто я залезла ему в грудь и сжала сердце в кулак.

— Любить не значит бросаться ради меня на клинок, невозможное создание.

— Но именно это и происходит, когда ты связываешь свою душу, — мои пальцы находят его. — Ты получаешь всё. Уродливые части. Сломанные куски. Глупую, безрассудную потребность встать между любимым и болью. Мои методы сомнительны, но сердце уверено.

И в этом вся суть, не так ли? Любовь — это не красивые слова и нежные прикосновения. Это необходимость стоять перед клинком, предназначенным тому, кто держит твое сердце, и истекать кровью, чтобы любимому не пришлось.

Ранить себя, чтобы избавить того, кого любишь от боли.

— Ты не представляешь, что грядет, — говорит он, пальцы сжимаются вокруг моих. — То дерьмо, через которое Алексиос тебя проведет. Он не играет честно, и не проигрывает.

— Я играла в игры с мужчинами, которые хотели ранить меня, на протяжении всей жизни, Волк.

Смотрю, как пламя настенных светильников очерчивает золотом углы его лица и отбрасывает всё остальное в резкую тень. Есть жуткая красота в этих контрастах — свет и пустота, двойственность, — половинки одного целого, составляющие этого бога, с которым я себя связала.