Воспоминания вздымаются голодной волной. Беру ее ладонь, поражаясь контрасту между нашей кожей. Блеску моей против ее бледного свечения.

— Ты хотела знать, почему ты светишься. Настоящая причина того, что вы, Девалианты, такие чертовски красивые, — провожу пальцами по ее щеке и шепчу: — В твоем роду нет демисов. Никто из вас не особенный. Это зараженная кровь, свирепая девочка. Твои предки поглотили столько бессмертной плоти, что это изменило их. Отравило вашу линию крови. И они передали это тебе.

Моя ладонь скользит к ее затылку и закручивается в волосах. Несколько грубых рывков — и ее голова запрокидывается, открывая горло.

— Вся эта изысканная кожа, которую я обожаю покрывать метками? Она рождена из зверства. Каждый раз, когда смотрю на тебя, это напоминает о мертвых.

Тихий звук срывается с ее губ. Слеза стекает по щеке, и я наблюдаю за ее падением в немом восхищении. Хочется поймать ее языком, ворваться поцелуем в ее рот и проглотить все сломанные звуки, которые она издает, пока Бриони не поймет, что так всё всегда и должно было закончится.

— Ты вообще можешь представить то насилие, которое потребовалось, чтобы сделать меня таким чудовищем? — спрашиваю ее. — А я чудовищен до самой, блядь, глубины души, Девалиант. Твоя семья сделала меня таким. Хочу, чтобы ты знала: когда вырву твое сердце, это не будет личным. Просто пророчество. Есть старая поговорка в Сциллари: Drevikt, vahn nevikt. В отмщении — возрождение.

Притягиваю ее ближе, пока мои губы не касаются ее челюсти на каждом слове.

— Мы восстанем из пепла. И когда сделаем это, утащим наших врагов во тьму. Все мы платим за грехи наших предков в конце концов. Ты просто заплатишь кровью вместо золота. И в этом есть порочная симметрия, не так ли? Дочь дома, построенного на мертвых богах и поглощенной магии, обреченная умирать, и умирать, и умирать снова. Искупая преступления истории единственной монетой, которой торгуем мы, чудовища: страданием.

Кусаю мочку ее уха и провожу языком по этому месту. Испытываю глубокое удовлетворение, когда она вздрагивает, ладони взлетают, чтобы ухватиться за мои плечи.

— Если в этом уродливом мире и есть какое-то милосердие, так это то, что смертные жизни столь мимолетны. Не то что мы, проклятые нести раны сквозь века. Боль задерживается, гноится, и в конце концов пожирает нас заживо.

Смягчаю хватку на ее запястьях.

— Слушай очень внимательно, — говорю холодно и отрывисто. — Ты больше не переступишь этот порог, или я сдеру плоть с твоего тела и использую ее, чтобы переплести истории всего, что твой род отнял у меня. Вы, Девалианты, и ваши войны, и ваше бездонное, блядь, чувство вседозволенности. Скажи, что ты понимаешь.

Интересно, чувствует ли она, как во мне нарастает звериный оскал, бешеный и жаждущий схватки. Потому что она только что взорвала бомбу на нейтральной полосе между нами, и теперь меня оставили истекать кровью.

Она лишь смотрит на меня, лицо полно эмоции, которую не могу назвать.

— Скажи что-нибудь, — рычу я.

Но она не говорит. Вместо этого просто наклоняется вперед и медленно прижимается щекой к изгибу моего плеча.

Прекрати. Прекрати. Блядь, прекрати.

Не хочу этого от нее. Не хочу, чтобы она показывала мне все сломанные части себя и напоминала, что в другой жизни я мог бы любить ее так чертовски сильно, что истекал бы этим чувством.

Не повезло, Волк. Мы не всегда получаем то, что хотим.

Впиваюсь пальцами в ее затылок.

— Скажи, что ты ненавидишь меня.

Ее губы невыносимо мягки, когда касаются моей челюсти. Она остается безмолвной, просто прикасаясь ко мне. Приближаясь туда, где я всё еще чувствую свой запах на ней.

— Я могу это устроить, — говорю ей. — Мог бы заставить тебя ненавидеть меня так сильно, что ты выцарапаешь собственное сердце, только чтобы освободиться от меня, — тяжело дышу, борясь за контроль. Проигрывая. — Скажи это. Напомни, кто мы друг для друга.

Ее костяшки скользят по моей щеке. Губы приоткрываются на вздохе, и я пропал. Припечатываю свой рот к ее, заглатывая изумленный стон. Она открывается для меня, отчаянная. На вкус Бриони как дождь и разрушение. Как гибель миров.

— Ничего не изменилось, — дрожу, осознаю это. Трепещу напротив нее. — Мы просто трахаем друг друга. Вот и всё. Понимаешь? Это ничего не значит.

Она обвивает меня руками, грудь вздымается, пока она прижимает меня к себе.

— Всё хорошо, — шепчет она. — Эвандер. Всё хорошо.

Я не могу дышать. Не могу думать. Позволяю ей обнимать меня, будто она пытается удержать все расколотые куски моей души вместе.

— Позволь мне взять тебя, — говорю, хватаясь за ее одежду. Что я делаю? Что я делаю? — Забудь всё, что я сказал прежде. Просто позволь мне взять тебя снова.

— Ишках, — шепчет она в мои губы.

Замираю при этом слове, и меня так и тянет притвориться, что я его не слышал. Это ее черта на песке, но она уже стерла мои, с какой стати мне слушать? Она хочет меня, — чую запах в воздухе и на ней. Могу заставить ее уступить. Сделать Бриони бездумной.

Но затем она говорит снова, слова едва громче выдоха. Но они ощущаются, как нож в сердце.

— Я ухожу.

Слова падают, как камень в воду, расходясь кругами дальше и дальше. Потому что в них заключено так много невысказанного.

— Амара ждет, — продолжает она, будто не потрошит меня заживо. — После того как я ушла от тебя прошлой ночью, записала всё, что вспомнила в Целестисе о Росин, и оставила на своем столе. Это… это анаграмма. «Онрис» — слово, означающее «змей» на либрайском. Это символ Дома Девалиант, — она вытирает слезу. — Ты упоминал части с черного рынка при Амаре, так что это, вероятно, еще одна причина ненавидеть мою семью. Но ты заслуживаешь знать.

Моя грудь сжимается.

— Бриони, — выдыхаю я.

— Позволь сказать это. Я обязана тебе правдой перед уходом. Мое единственное «не обсуждается».

Она тянется к моей ладони. Берет ее в свои и медленно, так медленно закатывает рукав, открывая аккуратный ряд шрамов вдоль внутренней стороны руки.

— Ты спрашивал о них. Хочу, чтобы ты понял, что они значат, — она направляет мой палец к самой верхней отметине — зазубренной линии серебра. — Однажды говорила тебе, что после Пустоты всё кажется нереальным. Сплошной туман и помехи. Поэтому у меня есть ритуал.

Хмурюсь, не понимая. Ее улыбка ужасно нежна. Печальна так, что не могу этого вынести.

— Один, — тихо говорит она. — Дыши. Всегда первое, что делаю, когда просыпаюсь на том алтаре. Заставляю воздух входить и выходить из легких, пока не вспомню, как они работают.

Горло сжимается от спазма, когда приходит понимание. Когда куски встают на место, уродливые и ноющие.

— Два. Чувствуй, — еще один шрам, вторая ступень на лестнице. — Ощущение, текстура. Крошка камня, холод алтаря, — она смотрит на меня снизу вверх сквозь ресницы, и это как удар под дых. — Касание твоих ладоней к моей коже.

Она обводит третью отметину, и я не могу отвести взгляд. Не могу говорить.

— Три. Имя, — продолжает она. — Они могут отнять всё остальное, но этого не отнимут. Я Бриони. Принадлежу себе, сколько бы раз ни умирала.

Следующий шрам крупнее. Злее.

— Четыре. Настоящее. Когда и где, даже если не уверена, что хочу быть там. Храм, дворец, — ее дыхание запинается. — Эта комната. Твоя постель. С тобой так глубоко во мне, что не могу сказать, где заканчиваюсь я и начинаешься ты.

Хочу вырвать свою руку прочь. Хочу сплести наши пальцы и никогда не отпускать ее.

— Пять, — последний. — Явь. Этот миг, прямо здесь. Ты и я, и кровь в наших венах. Твое сердце напротив моего, — она немного смеется, но это звучит как всхлип. — Мы. Это. Самое настоящее, что я знаю, даже если…

Даже если это должно закончиться.

Зажмуриваюсь. Пытаюсь дышать вокруг камня в груди, пробивающего и несущего боль. Потому что это не должно ранить так сильно.

— Мне так жаль, что они сделали это с тобой, — ее голос низок. — И этого недостаточно. Знаю, недостаточно.