Но он не произносит ни слова. Просто разворачивается и шагает к башне.

Ладно.

Иду следом. Он достигает своей комнаты первым и сбрасывает брюки. Безупречная кожа, и мускулы, и золотые перья сияют в свете Этерии, проникающем сквозь окно.

— Ну? — он разводит руки. — Давай. Полагаю, ты притащила меня сюда не для того, чтобы глазеть.

— На кровать, — снимаю сорочку, полностью обнажая себя. — На спину, руки над головой. Расправь крылья.

На мгновение уверена, что он откажет. Что он бросится и разорвет меня за эту дерзость.

Но затем он идет к кровати и устраивается на простынях. Крылья распахиваются так широко, что их кончики касаются пола, и я забываю, как дышать. Он — изысканное пространство золотистой кожи, светящиеся глаза отслеживают каждое движение. Распростертый, словно жертва.

Только нет ничего покорного в том, как он смотрит на меня.

Давай, разбери меня на части, — глумится эта греховная поза. — Завоюй меня, если считаешь, что способна выдержать цену.

Медленно и нарочито ставлю одно колено на матрас. Его пальцы сгибаются, впиваясь в простыни, дыхание с шипением вырывается сквозь зубы. Будто ему стоит всего, чтобы не рвануться вверх и не утянуть меня под себя.

Никогда не чувствовала такого контроля. Возвышаться над Богом и подчинять его под своим прихотям. Прилив, с которого никогда не хочу спускаться.

Ползу вверх по его телу в медленном скольжении кожи о кожу. Он вздрагивает, адамово яблоко дергается. Не тороплюсь, касаясь его, обводя пальцами грудь, касаясь губами живота. Хочу запомнить это. Сохранить, как неправедно добытое сокровище, пока он не вырвал его прочь.

Это власть — трепет пульса под моими ладонями, напряжение мышц, пока он борется, чтобы оставаться неподвижным, послушным. То, как его дыхание запинается, когда я наконец устраиваюсь на нем.

Этот Бог — мой. Мой, чтобы погубить. Мой, чтобы осквернить.

Он лжец, но нет правды честнее, чем его сердцебиение, и оно только что ускорилось для меня.

— Так что же это будет, врагиня? — глумится Эвандер. — Как ты заставишь меня пожалеть?

Зажимаю рот ладонью и устраиваюсь плотнее на его бедрах.

— Заткнись на хрен и лежи смирно. Теперь моя очередь тебя использовать. И единственные слова, которые хочу слышать из этого грязного рта, — мое имя и «пожалуйста», — выдыхаю последнее слово в бесконечно малое пространство между нами. — «Пожалуйста» — единственная молитва, которую я приму от тебя, Волк. Это цена, которую ты платишь, чтобы снова коснуться меня.

Трусь киской о твердую длину его члена. Эвандер издает сдавленный, почти болезненный звук.

Затем тянусь между нами, направляю его и насаживаюсь до конца. Внутри всё горит, но я не останавливаюсь, пока не принимаю его в себя целиком. Глаза Эвандера захлопываются, низкий стон вырывается из горла. Ладони сжимают спинку кровати, мускулы напрягаются, пока он борется, чтобы оставаться неподвижным, и позволить мне задавать темп.

— Открой глаза, — говорю, царапая ногтями его живот. — Смотри, кто тебя трахает.

Эти золотистые глаза впиваются в мои, и в них ярость. Голод. Еще что-то, что не хочу называть. Вращаю бедрами, пробуя, принимая его глубже.

— Вот так, — задыхаюсь, начиная двигаться на толстом скользящем члене. — Никаких больше игр, никаких притворств. Этой ночью я хочу, чтобы ты был здесь целиком и полностью. Хочу, чтобы это было выжжено в твоей памяти. Чтобы, когда ты наконец вонзишь в меня тот клинок, помнил, что однажды — лишь однажды — ты был моим.

Что-то чего никогда раньше не видела мелькает на его лице, будто я вонзила нож меж его ребер и провернула.

Хорошо. Надеюсь, это больно. Надеюсь, он пронесет эту боль сквозь вечность.

— Кто тебя трахает? — шепчу я.

— Бриони, — задыхается он.

Хорошо, — думаю я. — Разбивайся для меня.

Он встречает меня рывками бедер — полу-толчками, которые тут же подавляет, будто не может сдержать себя. Будто физически удерживает себя от того, чтобы схватить меня, перевернуть и вбиваться, пока не закричу.

— Скажи мое имя снова.

— Бриони, — так обнаженно. Благоговейно и яростно.

Приподнимаюсь на коленях, прежде чем обрушиться обратно, ладони упираются в его грудь для рычага. Его руки сжимаются на спинке кровати. Запах паленого дерева наполняет комнату, когда магия выстреливает наружу.

— Теперь скажи слово, которое я хочу услышать, — шепчу. — Одно слово, и я вся твоя.

Тьма сгущается в глазах Эвандера, топя янтарь в бездонной черноте. И всё же он не тянется ко мне.

Наклоняюсь, пока не чувствую неровные порывы дыхания. Пока мы не разделяем один воздух на двоих, — одно мучительное сердцебиение.

— Хочешь меня снова под собой? Кричащей твое имя, пока не сядет голос? Так скажи это, блядь.

И он говорит. Погибель, отлитая в одно-единственное слово.

— Пожалуйста.

Рык. Волк щелкает челюстями, признавая поражение.

Беру его лицо в ладони и прижимаюсь к его губам целомудренным, почти нежным поцелуем.

— Никогда этого не забывай. Не забывай, что я единственная, кто когда-либо заставлял тебя умолять.

С рычанием Эвандер вздымается вверх и переворачивает нас, вбивая меня обратно в матрас.

Его тяжесть оседает на теле — и затем он на мне, во мне, неистово трахает. Его рот обрушивается на мой, проглатывая вскрик, когда он закидывает ноги высоко на свою талию и жестко вбивается. Он захватывает контроль. Предъявляет свои права так же основательно, как я предъявила свои.

— Ты всё еще ненавидишь меня? — задыхаюсь, слова сбиваются на брутальном толчке.

— Каждым, блядь, вздохом, — говорит он.

Рыча, тянусь вверх и запускаю пальцы в его волосы. Рывком задираю его голову, пока жилы на шее не натягиваются.

— Тогда трахни меня так, будто ненавидишь.

Он скалит зубы, а затем его пальцы обхватывают мою шею, сжимая. Пульс трепещет о его ладонь, легкие напрягаются.

— Теперь твоя очередь умолять, — он жестко вбивается в меня. — Моли о пощаде. Давай, моли хорошенько.

Темные пятна пляшут на краях зрения, воздух становится разреженным. Гляжу на него сквозь удушающую дымку — на свирепый изгиб его рта. Бездонный голод в глазах.

— Собираешься сдаться? — выдыхает он мне в ухо.

Нет. Сломай меня.

— Я мог бы заставить тебя молиться мне, — он подчеркивает это грязное обещание жестким толчком, пока не чувствую растяжение и жжение с каждым вздохом. — Я мог бы заставить тебя молиться каждую, блядь, ночь, что у тебя осталась.

— Я не молюсь, — задыхаюсь. Созвездия взрываются в меркнущем зрении.

Ни богам, ни королям, ни чудовищам.

Рука на горле сжимается сильнее. Воздух истончается, голова кружится, жар лижет вены. Яркий, холодный и совершенно безжалостный.

Эвандер затягивает меня в брутальный поцелуй, вдавливая мою голову обратно в подушки. Зубы впиваются в нижнюю губу.

— К тому времени, как я закончу с тобой, единственными молитвами, которые ты вспомнишь, будут те, что ты прокричишь для меня.

И я верю ему.

Верю, что это прекрасное, порочное существо разорвет меня на части и пересоздаст по своему образу, разобьет на миллион осколков и заставит умолять собрать обратно. И он сделает это снова и снова, пока меж нами не останется ничего, кроме поклонения и зубов, языков и когтей, пепла и крови, и звездной пыли.

Со мной что-то явно не так. Потому что давление вокруг горла и грубые толчки внутри, растягивающее за пределы того, что, думала, могу вынести, швыряет к обрыву, за который я внезапно так отчаянно хочу переброситься.

Встречаю дикий, жадный взгляд Эвандера сквозь тлеющую черноту, — наслаждение бесконечно. Ослепительно.

Я принимаю всё, что он дает. Всю боль и голод, выливающиеся из нас. Трахаемся так, будто уничтожим друг друга. Будто уже уничтожили. Если он планирует стать моим концом, то заберусь в самые темные части его души, рассеюсь по венам, как битое стекло. Чтобы каждый раз, когда он сделает вдох после того, как меня не станет, он истекал кровью. Эвандер будет страдать.