Я хочу вырезать это.

Но вот в чем штука с падением — ты никогда не думаешь об ущербе, пока не оказываешься на полпути к земле.

— Эй, — Волк разворачивает меня, эти глаза с золотым ободком изучают мое лицо. — Ты в порядке?

Каждое прикосновение его пальцев — признание, заявление права. Как будто он еще не владеет каждым дюймом меня. Как будто это чувство не горит в моей груди.

Киваю, заставляя выражение лица оставаться ровным, нейтральным. Если заговорю, думаю, скажу что-то, что не смогу забрать обратно. Что-то вроде: оставь меня себе.

— Холодно? — спрашивает он, растирая мои руки.

Я снова киваю.

Он двигает челюстью, будто что-то обдумывая.

— Давай отнесем тебя обратно, — бормочет он, подхватывая меня на руки и распахивая крылья.

Когда мы приземляемся во дворе, ожидаю, что он опустит меня. Волк этого не делает.

— Сначала ванна, — говорит он. — Потом моя постель.

Почти спорю. Почти напоминаю в безжалостных выражениях, что то, что мы только что разделили, ничего не изменило, — что он имеет на меня не больше прав сейчас, чем вчера. Быть трахнутой до беспамятства диким богом? Отличное решение. По доброй воле провести ночь голой в постели моего будущего палача ради выхода на бис? Уровень безумия, который я не готова признать.

И всё же я грязная, саднящая и вымотанная. Нужно отмыться.

Закрываю глаза и позволяю ему нести меня по коридорам в его покои. Его спальня — в точности такая, как воображала, и в то же время совсем иная. Высокие окна впускают поток света Этерии, освещающий огромную кровать с четырьмя столбиками и черными простынями. Дальше — уютное на вид темное кожаное кресло, заваленное стопками книг. Красные розы взобрались почти на каждый дюйм стен и потолка, всё еще раскрытые и в цвету даже в темноте.

Волк не дает мне времени осознать окружающее. Просто несет в смежную купальню и ставит на ноги рядом с заглубленной ванной, достаточно большой для его крыльев.

Пар вьется над водой, пока он наполняет ванну и собирает какие-то флаконы. Тепло лижет кожу, охлажденную после всего того времени, проведенного обнаженной в стихии.

Он осторожно погружает нас обоих, устраивая меня меж своих бедер. Запрокидываю голову со вздохом, пока цветочный пар обвивает тело. Дрожь прокатывается по мне, когда его пальцы проходятся сквозь волосы, распутывая спутанный беспорядок с удивительной заботой.

— Слишком? — спрашивает он.

— Нет, — ерзаю, пытаясь подавить эмоции, колотящие в грудной клетке. — Просто ново.

— Откинься назад. Позволь позаботиться о тебе.

Так я и делаю. Он взбивает мыло в пену и скользит ладонями по позвоночнику. Волк дотошен в своем внимании, будто пытается запомнить меня в этот редкий, мягкий момент. Каталогизируя все мои ранения. Его сила тянется ко мне, скользя по коже и исцеляя синяки от его ладоней, места, где ветки исполосовали мою кожу во время бега, порезы на ладонях, мои израненные ступни. Утешающе. Успокаивающе.

Он тянется к моим бедрам, и я напрягаюсь. Готовая укрепить трещины, пробитые нежными руками.

— Тихо. Просто… — он выдыхает, и это звучит странно неуверенно. — Я не собираюсь снова тебя заводить. Просто очищаю и убеждаюсь, что ты в порядке.

Задержав дыхание, позволяю ногам разойтись.

Волк скользит ладонью по внутренней стороне бедра, и я закусываю стон, пока он нежно проводит пальцами по киске, магия успокаивает болезненность, прежде чем он отступает. Ладони оглаживают кругами кожу. Так осторожен, почти благоговеен, пока омывает мою грудь и живот. Нет требования в движении его пальцев, нет соблазнения. Нет намерения за пределами акта заботы.

Это невыносимо. Нежности нет места между нами. Я должна отстраниться, укрепить броню вокруг сердца. Однако, когда наклоняю голову, чтобы изучить его лицо, слова увядают. Наши взгляды встречаются и держат друг друга. Подушечка большого пальца находит мою нижнюю губу и тянет, пока рот не открывается на вздохе. Что-то сложное искажает его черты.

— Ты слишком тихая, — говорит он. Волк кажется почти неуверенным. — Я сделал тебе больно?

— Не больше, чем сама хотела.

Глаза Волка изучают мое лицо.

— Тогда что происходит в этой голове? Пытаешься убедить себя, что это была ужасная идея? Что тебе следовало сказать «ишках» до того, как я взял тебя у той скалы?

— Просто думала, что для такого опасного существа слишком хорошо умеешь быть мягким.

— Только для тебя, — он убирает влажные волосы с моего лба и берет в ладонь мою щеку. — Временное помешательство, вызванное гоновой лихорадкой.

— И всё?

— А чем еще это может быть?

У меня нет ответа. Такого, который готова дать.

Его рот находит мой, поцелуй — неторопливое скольжение губ и языка. Чувственный и опьяняющий. Не похоже на то, как он завладел мной раньше, — со всем тем насилием и отчаянием.

Когда Волк наконец отрывается от меня, от ощущений кружится голова. Пьяна от его вкуса.

— Когда ты такой, — шепчу, — приходится напоминать себе.

— Напоминать что?

— Что ты очень опасен для смертных женщин с хрупкими человеческими сердцами.

— Тогда хорошо, что эта смертная женщина слишком умна, чтобы зациклиться на чувствах, — его голова наклоняется, губы вылепливают слова у моего виска. — Перестань так много думать, Девалиант. Это неудобно.

— Это… — пытаюсь подобрать правильные слова. — Эта нежность. Просто часть биологического процесса? Успокаивать партнера после того, как сломал его?

— Гоновая лихорадка приходит волнами. Я использую время между ними, чтобы дать необходимую заботу человеку, который, как только что узнал, был девственницей и не сказал мне.

Издаю неопределенный звук, но не даю настоящего ответа.

Он не настаивает, просто продолжает свое благоговейное исследование моего тела. Скользит пальцами по ребрам — вверх и вниз, — поглаживая, пока не начинаю дремать.

С поцелуем в висок он тянется и берет маленькую стеклянную бутылочку из кучи других на краю ванны.

— Выпей всё это, — говорит он, вкладывая мне в руку.

Открываю и нюхаю. Запах как у лекарства, но не резкий.

— Что это?

— Богам и людям редко удается иметь детей, но мы биологически совместимы. Это предотвращает беременность.

О. Выпиваю всю бутылочку и отставляю в сторону.

— Спасибо.

Волк возвращается к поглаживанию моих волос, убирая их с лица.

— Ты будешь моей на остаток Этерии? Можешь сказать «нет».

Я была готова восстановить границы, возвести стены и вернуться в свою комнату. Но то, как он касается меня — говорит со мной, — так осторожно, что не готова отпустить это. Когда в последний раз кто-то заботился обо мне вот так? Позволял быть дикой?

— Да, — кладу свою ладонь поверх его. — Я снова нужна тебе?

Чувствую его улыбку на своем затылке. Дыхание учащается от возбуждения.

— Через несколько минут. И снова после этого. Пока ни один из нас не сможет двигаться.

Когда Волк решает, что я достаточно чиста, он вытирает меня и устраивает в своей постели. Матрас прогибается, когда он проскальзывает рядом.

Этот мужчина чувствуется как безопасность, как убежище. И я слишком измотана и оглушена сексом, чтобы задаваться вопросом о сложном клубке чувств, которые мне не следовало бы испытывать к Богу, который собирается меня убить.

Так что, когда он перекатывает меня под себя, раздвигая бедра коленом, я позволяю ему.

Он не торопится, вытягивая из меня каждый вздох и стон, оставляя засосы на коже, пока трахает — хорошо, глубоко и медленно, — будто на этот раз смакует. Теряюсь в туманном удовольствии. В грязных словах, что он выдыхает в мою кожу, в сладкой боли, нарастающей меж бедер.

Он составляет карту моих реакций — каждой заминки дыхания, беспомощного прогиба позвоночника. И когда выжимает из меня каждую каплю экстаза, затаскивает к себе на колени и начинает всё сначала. Это чересчур. И одновременно недостаточно.

Когда Волк наконец укладывает меня сверху на себя, выжатый и удовлетворенный, он говорит: