Внизу снуют селяне, собирая хворост и растопку. Вот что поразительно в людях — то, какими разными способами они готовятся к смерти. Одни бегут, другие прячутся. Полагаю, люди будут цепляться за любую ложь, позволяющую уснуть, когда волки уже стоят у дверей.

Черные глаза Бастьена встречают мои, радужки мерцают звездным светом.

— Знаешь, — произносит он, спокойствие в его голосе заставляет приготовиться к удару, — ходят слухи, что ты в последнее время размяк. Забыл, как исполнять приказы.

Сохраняю лицо бесстрастным.

— Вот как?

— Алексиос упомянул Кексу.

И вот оно. Настоящая причина, по которой он здесь, на этом утесе, со мной. Не братская забота — она умерла вместе с потерей крыльев, — а повод вспороть меня и поковыряться в потрохах. Будто я — математическая задача, которую можно решить, если копнуть достаточно глубоко.

— Алексиосу нужно хобби, — говорю с пренебрежительным взмахом пальцев. — Вся эта нерастраченнвя энергия до добра не доведет.

— Избавь меня от уклончивости. Ниже твоего достоинства, — тени клубятся вокруг него, обвивая пальто. — Эгоизм, безрассудство, импульсивный контроль младенца — вот твои специальности. Но не трусость.

Ирония того, что он допрашивает меня о поведении, когда его самого почти не видно, не ускользает от меня. Порой кажется, он меня ненавидит. Ненавидит целительскую магию, которой я создал ему жалкое подобие утраченных крыльев. Он — причина, по которой я позволил этой силе атрофироваться, пока Девалиант не вдохновила применить ее снова, и если он когда-нибудь узнает, думаю, будет копаться в моих потрохах, пока не сломаюсь.

Я отвожу взгляд.

— Это было месяц назад, Бас. Мне было скучно. Не ищи скрытого смысла.

— Знаю о твоем саморазрушительном поведении, к которому прибегаешь от скуки. Поэтому и стою здесь.

— Очевидно. Я бы никогда не обвинил тебя в том, что ты стоишь здесь ради дружеского визита к брату.

Его глаз дергается — у Бастьена это почти равносильно тому, чтобы вздрогнуть.

— Второе уклонение. Мне взять твою работу на себя?

— Нет. Я в порядке. Сказал, это был просто каприз.

Ложь — это навык, а лгать Бастьену — искусство. Но что могу сказать? Что не могу перестать думать о ней? Что Девалиант преследует мои сны? Это непристойно — то, как я изголодался по ней. Неприемлемо. Каждый раз, закрывая глаза, я вижу ее. Чувствую, как ее тело прижимается к моему. Ее голос в моем ухе, глумливый шепот.

Это убивает тебя, да? Желать меня?

— Мы займемся этим или нет? — рычу, разминая шею. — Разрушать места, травмировать людей, ну, ты знаешь. У меня плотный график.

Прежде чем он успевает сказать хоть слово, я срываюсь с утеса. Бастьен следует прямо за мной, теневые крылья растекаются дымными щупальцами.

Не колеблюсь и не позволяю себе думать. Просто тянусь к луку за спиной, движения точны, как часы. Приложить. Натянуть. Прицелиться.

Есть что-то прекрасное в первом миге ясности. Разум затихает, дыхание успокаивается, когда ярость наполняет меня, как старый друг, поглощая всё — сомнения, вину, ее лицо, — пока не остается лишь лук в моих руках и тела, ждущие падения. Стрела пробивает человеку горло, и я дивлюсь тому, насколько чисто. Как легко. Всегда так чертовски просто, едва начнешь.

Бастьен не утруждает себя изяществом аккуратного убийства — он просто разрывает всё, что движется.

— Пожалуйста, — молит какой-то мужчина. Мой брат даже не смотрит на него — тени раздирают человека на части.

В этом есть какая-то мрачная элегантность — в том брутальном способе, каким он разрушает. В том, как разносит здания и делает каждую смерть настолько жестокой и катарсической, насколько возможно. Теперь это его природа — как дыхание для живых и гниение для мертвых. Но если Бастьен подобен буре, то я — отточенное насилие. Убийственный штиль. Направляю каждый выстрел туда, где он нанесет наибольший урон, — глотки, сердца, глаза. Я сосредоточен на ритуальных движениях: натянуть, отпустить, убить.

Дирижирую смертью, словно симфонией. С намерением. Женщина кричит, когда падает ее муж. Кто-то еще молит, и я делаю еще один выстрел. Неважно, куда они бегут или прячутся. От нас нет спасения. Мы — тьма и все ее клыки, и этой ночью явились, чтобы совершить жатву.

Сквозь пелену дыма и криков оцениваю масштаб. Величие того уродства, что мы сотворили с этим местом и его людьми. Вот что мы делаем. Что я делаю.

Движение попадает в периферийное зрение — женщина с белым волосами, низко пригнувшись, прячется за телегой. На дезориентирующую секунду всё, что вижу, — лицо Девалиант. Та же дерзость в сжатой челюсти.

Такая хрупкая. Так болезненно уязвимая в мире, где нет применения мягким вещам.

Только сегодня. На это мгновение я доверяю тебе.

Спотыкаюсь о силу воспоминания. Едва заметная потеря концентрации, крохотная прореха в фокусе, но трещина в доспехе — достаточно широкая, чтобы все те неуместные вспышки человечности начали сочиться наружу.

Блядь.

Бастьен бесшумно приземляется рядом, снежинки кружат меж извивающихся теней дымных крыльев. Безжизненная пустота глаз встречает мои, взвешивая. Оценивая. Выслеживая слабость.

— Хочешь рассказать что-то? — спрашивает он.

Не могу смотреть на нее. Не могу рисковать, чтобы он прочел болезнь, вырезанную на моем лице. Голод, пожирающий заживо.

— Ничего, — отвечаю я.

Тишина растягивается между нами. Не разрывая зрительного контакта, Бастьен наклоняет голову в сторону женщины.

— Тогда уверен, — это не будет для тебя проблемой.

Изображаю хрупкую усмешку, пальцы сжимаются на луке.

— Не хотел бы лишать тебя представления.

Приложить. Натянуть. Прицелиться.

Бастьен смотрит не только на меня. Он смотрит и на нее тоже — смакует каждый рваный вдох, запечатлевает ужас женщины в своей памяти. И я с уверенностью могу сказать, что он запомнит это. Возьмет эту мгновенную слабость и использует, как лом, чтобы вскрыть и копаться в моих внутренностях, пока не найдет гниль.

Так что давлю сожаление и пускаю стрелу, глядя, как гаснет свет в лице, которое так похоже на ее.

Всё, что осталось от моей совести, сморщивается еще немного.

Но чудовищам не дано выбора или счастливых концов, так что отсекаю это чувство, отсекаю всё, пока не остается лишь бездумное, механическое повторение. Приложить, натянуть, прицелиться. Пуск. Снова. И снова.

Это заканчивается. Всегда заканчивается, рано или поздно. Последнее тело падает, тишина подкрадывается обратно, а я остаюсь с этим проклятым мигом неуверенности, всё еще засевшим в мыслях.

— Не хочешь рассказать, что это, блядь, такое было? — голос Бастьена разрезает тишину.

Не свожу глаз с лука.

— Не понимаю, о чем ты.

— Ты колебался.

— Рука соскользнула.

Но он читает меня. Всегда. Что-то в моей позе, какая-то мельчайшая подсказка.

— Снова становишься сентиментальным, Волк? — раздается голос сверху, холодный и безжалостный, как пустота меж звезд. — Уже третий раз.

Бля-а-адь.

Алексиос приземляется в взмахе красно-черных крыльев, сила хлещет по моей коже. В его улыбке — обещание насилия.

— Опять что-то не дает покоя? — спрашивает он любезно. — Еще одна неудобная вспышка человечности, когда наводишь смертельный выстрел после столетий безупречной службы?

Заталкиваю чувства вглубь и хороню их там.

— Ничего, что я не смог бы вырезать.

— Мне просто ненавистно видеть, как ты совершаешь ту же ошибку, что и в Хеллевиге, — произносит Алексиос, укладывая крылья.

— А что случилось в Хеллевиге? — мягко спрашивает Бастьен.

— Волк решил поиграть с Бриони Девалиант вместо того, чтобы казнить ее, — говорит Алексиос. Его улыбка — острое напоминание, что он мог бы раскрыть брату, какого именно рода была та игра.

Предательство.

Взгляд Бастьена пришпиливает меня, как насекомое под стеклом.

— Как милосердно с твоей стороны, Эвандер. Проявлять любезность к Девалиант.