Пока не остается лишь оседающая пыль, дым, треск тлеющих углей и стон здания, выпотрошенного до основания. Соседние постройки остаются нетронутыми — ни единого треснувшего окна. Но в эпицентре? Лишь кратер с дымящимся крошевом.

Позволяю щиту опасть и поднимаюсь из руин. Рубашка висит кровавыми лохмотьями, раны сочатся, пока плоть срастается обратно. Мышцы будут ныть еще несколько часов, но я переживал и худшее.

Прохожусь взглядом по завалам в последний раз. Вспышка чего-то под наполовину обгорелым куском дерева цепляет внимание — маленькая книжица, каким-то чудом всё еще целая, хотя всё вокруг разнесло к чертям. Выдираю ее и заталкиваю в куртку, взмывая в небо.

Остальные ждут в переулке, когда я спускаюсь.

Элиас окидывает меня оценивающим взглядом.

— Выглядишь так, будто дерьмом переболел.

— Иди на хер, со всей душой, — огрызаюсь, посылая ему испепеляющий взор.

— Ты что-нибудь нашел? — спрашивает Аркадия.

Вытаскиваю обугленную книгу и протягиваю ее Зефир.

— Почти всё сгорело.

Она забирает ее у меня, пальцы нежны, пока она открывает обложку и пробегает взглядом по почерневшей странице.

— Похоже на гроссбух. Полный комплект маховых перьев. Предыдущая запрашиваемая цена удвоена.

Сквозь сознание проносится образ отсеченных крыльев и оперения, свалявшегося от крови.

Она переворачивает страницу, мрачно продолжая.

— Проверка действенности костного мозга и требухи. Доставка организована через слепую передачу. «Росин» доставлена. Дважды подтверждено с контактом КД, готово к обработке…

В моих венах кристаллизуется лед.

— «КД». Кровавый Двор?

Элиас бранится шепотом.

— Кто-то возрождает ямы.

Место, где полубогов заставляли рубить друг друга на куски для забавы людей. Где мой брат провел недели в пытках и надругательствах, пока я искал его. А Амара — и того дольше.

— «Росин» тебе о чем-нибудь говорит? — спрашиваю Зефир, выдавливая слова сквозь ком в горле. — Какой-то шифр?

Она глядит на страницу, размышляя.

— Может быть. Или имя? Что бы это ни значило, они получают поставку пыли.

Я думаю о сломанных крыльях. Об оскверненной плоти. О выживших на полу разделочных комнат, ждущих смерти или того, что хуже. Знакомая ненависть сотрясает тело — потребность вырезать всех до единого, заставить каждого ублюдка, сотворившего это, заплатить.

Сжав челюсти, осторожно достаю перья из доспеха.

— Для опознания и похорон.

Зефир принимает их с благоговением.

— Передам Алексиосу доклад. Всё еще иду по следам других пропавших демисов. Если у меня появится новая информация, нам, возможно, придется действовать быстро. После этого они станут осторожнее. Элиас? Идешь со мной, — она бросает взгляд на меня и Аркадию, выражение ее лица смягчается на долю. — Отдохните.

Мы с Аркадией провожаем взглядом, как они взмывают в небо. Силуэты сияют на фоне звезд еще мгновение, прежде чем исчезнуть в ночи.

— Ты в порядке? — спрашивает она, серебряные крылья подрагивают.

— Исцелюсь.

— Я не об этом.

В этих меркуриевых глазах сквозит тревога. Понимание. Аркадия потеряла братьев в Пожирании, она знает, каково это — потерять часть себя. Мы все знаем.

— Нет, — тихо произношу. — Я, блядь, совсем не в порядке.

Ее ладонь ложится на мое предплечье.

— Что тебе нужно?

Ты, — хочется сказать. — Заставь меня почувствовать хоть что-то.

Аркадия позволила бы мне забыться в ней, если бы попросил. Я мог бы остаться во дворце и трахать ее, пока мысли не затихнут, — проделывал это сотню раз прежде. Знаю, как разбить ее и собрать обратно, как заставить кричать в наслаждении. Было бы так просто позволить ей заглушить боль хоть ненадолго.

Но когда я представляю женщину, лежащую подо мной в постели, вижу не Аркадию.

Я вижу Девалиант — она глядит на меня снизу вверх этими вызывающими фиалковыми глазами. Серебристые волосы разметались по простыням. Тело движется навстречу моему.

А она — напоминание о каждой проклятой вещи, что случилась с моим миром.

Я настолько отвратителен самому себе, что даже не могу смотреть на Аркадию.

— Иди домой. Я разберусь.

Воспоминания изнутри колотят о череп, пока шагаю по коридору башни.

Искромсанные тела. Вырванные и сложенные в стопки перья.

«Росин» доставлена. Дважды подтверждено с контактом КД.

Завернув за угол, резко останавливаюсь.

Нет. Блядь, нет.

Девалиант замерла возле той самой двери, к которой я запретил ей приближаться. Кончики пальцев едва касаются обсидиановой печати в центре, обводят края, сглаженные временем.

Оказываюсь рядом в мгновение ока, впечатывая ладони в дерево по обе стороны от нее, губы у ее уха.

— Девалиант. Кажется, я выразился кристально, блядь, ясно насчет этой двери. Она. Остается. Закрытой.

Девушка резко втягивает воздух, и по ней пробегает едва уловимая дрожь.

— Я не собиралась открывать ее. Мне было просто… любопытно.

— Ну, ебать меня, она заговорила, — произношу с горьким смехом. — Целый гребаный месяц молчанки, и вот она обрела голос.

На ее челюсти ходит желвак. О, теперь я ее разозлил. Хорошо. Девалиант может дать мне именно то, что нужно, чтобы заглушить боль этим вечером.

Гори жарче, свирепая девочка. Дай мне попробовать твою ярость на вкус.

— Я хочу договориться…

— Нет, — вечно она толкает, проверяет границы. Пытается торговаться. — Никаких метательных ножей. Никакого торга. Никаких сделок, Девалиант. Не сегодня.

Не тогда, когда я на расстоянии одного неверного вздоха от того, чтобы вовсе выйти из собственной кожи. Не тогда, когда она принадлежит к роду, ответственному за каждую гноящуюся рану, каждое воспоминание. За все способы, которыми я был покорежен и сломан, пока не стал… вот этим.

Медленно Девалиант поворачивается ко мне лицом. Эти фиалковые глаза пробегают по перепачканной кровью и покрытой пылью одежде. Быстро. Оценивающе. Будто она пытается прочесть меня. Пытается найти сломанные места, на которые можно надавить, пока что-то не треснет прямо перед ней.

— Вот так ты возвращаешься домой каждую ночь, да? — спрашивает она тихо. — После убийства клятвопреступников?

Вот где, по ее мнению, я был. Складывал тела. Перерезал глотки новым драгоценным вартенцам. И с какой стати ей думать иначе? Для нее я только это — убийца, чудовище, кошмар, о котором рассказывают истории. Она понятия не имеет, что мне пришлось увидеть сегодня. Потому что с чего бы ей вообще пришло в голову, что ее народ столетиями разделывал и пожирал нас? Что пока она считает войну далеким прошлым, некоторые из нас всё еще роются в руинах и находят трупы для погребения?

Да и зачем ее поправлять? Зачем говорить правду, когда ложь гораздо удобнее?

— Именно так, Принцесса. Каждую гребаную ночь, — посылаю ей порочную усмешку. — Иногда я даже не смываю кровь перед ужином. Позволяю ей засохнуть на коже, потому что мне нравится это ощущение.

Отслеживаю неглубокие подъемы и падения ее груди, пульс на горле. Я мог бы вонзить зубы в это место и попробовать на вкус ее ужас. Мог бы прижать пальцы, пока она не начнет умолять сделать вдох.

Какая легкая мишень. Такое идеальное отвлечение.

Не повезло, Девалиант. Ты — единственное, до чего я могу дотянуться, а милосердие на сегодня кончилось.

— Хочешь знать, каково это — убивать их? — спрашиваю низким голосом. — Праведно. Словно создан для этого. Вылеплен ради этого. Вот что заставляет чувствовать себя живым, когда всё остальное — лишь помехи. А когда всё кончается, я просто голоден. До следующего. И следующего. И следующего, и следующего. Нет гребаного дна. Мог бы вырезать вас всех до последнего и всё равно проснуться голодным.

— Прекрати, — шепчет она.

Эта мольба лишь подпитывает голод. Темную, извращенную часть меня, что хочет давить, пока она не сломается.